Работа научно-исследовательской мысли должна, наконец,
занять соответствующее место в системе общественного труда[1]
Н.И. Бухарин, начальник научно-технического управления ВСНХ СССР
Планы ничего не стоят, но планирование стоит дорого[2]
Д. Эйзенхауэр, президент США
Если целесообразность стратегического планирования (признаваемая еще В.И.Лениным и Н.И. Бухариным) ставится к 2022 году под сомнение только, уж, самыми оторванными идеологически либералами, то проблема целеполагания и связанная с ним проблема иерархичности всегда будут вызывать споры. Так, приоритет сохранения макроэкономической стабильности финансовых властей России привел страну к стагнации, а приоритетная задача опережающего научно-технологического и промышленного развития, практически вставшая в стране после февраля 2022 года, только начала реализовываться.
Другой аспект проблемы – политическая воля и связанный с ней механизм реализации. Если надеяться на то, что сама по себе точная стратегия и стратегической планирование[3] решат поставленные проблемы, то, как правило, такие надежды рушатся в самом начале. Стратегия и процесс стратегического планирования останутся на бумаге, как это происходило в России, если не полностью, то на 90%.
Стратегия нужна, прежде всего, не как план (он будет не раз меняться), а для правильного целеполагания и выстраивания системы приоритетов, которые, в сочетании с искусством и волей политиков и военачальников приспособить эти планы к действительности, могут составить тот процесс, который и называется эффективной политикой. Здесь присутствует явный феномен: даже не самый умный и дальновидный политик, обладающий волей, настойчивостью, даже упрямством, как правило, добивается своей цели по сравнению с самым умным, но не настойчивым политическим деятелем.
Во многом низкая эффективность государственной политики объясняется тем, что у неё нет этих главных качеств: до настоящего времени так и не сформулировано целеполагание и главная, «Руководящая идея», а также не выстроена система ясных приоритетов, которая в нынешнем виде в Стратегии национальной безопасности представляет собой «перечень важных дел», в то время, как эта приоритетность должна быть безусловно понятна и лаконична, например, как приоритет развития НЧК[4].
К февралю 2022 года состояние экономики России оценивалось как «стагнация», что, естественно, не могло не отразиться ни на состоянии общества, ни на безопасности. В.П. Назаров писал по этому поводу: «Волатильность на сырьевых рынках, воздействие западных санкций и стагнация в экономике существенно увеличили риски разбалансирования финансовой системы и увеличения государственного долга»[5]. Так, например, по итогам исполнения федерального бюджета в январе – феврале 2016 года доля нефтегазовых доходов в общем объеме доходов составила лишь 37,4%[6].
Вместе с тем, замедление темпов экономического развития со второй половине 2017 года на фоне роста мировых цен на товарных рынках вновь привело к усилению зависимости российской экономики от экспорта углеводородов. Повышение «сырьевой зависимости», прежде всего, прослеживается по соотношению общего экспорта товаров и экспорта углеводородов к ВВП. Если в 2016 году отношение экспорта товаров к ВВП составляло 21,9%, а отношение экспорта углеводородов к ВВП было равно 12%, то в 2017 г. – уже 22,6% и 12,5%, соответственно. В целом нефтегазовые доходы бюджетной системы составили 39,57%. Как отмечается в аналитической записке Счетной палаты РФ, в 2020 году доля нефтегазовых доходов бюджета России уменьшилась на 11,3 процентного пункта до 28% с 39,3% в 2019 году3. На фоне снижения деловой активности в регионах особенно острой остается проблема несбалансированности бюджетов субъектов Российской Федерации. По данным Минфина России, в 14 регионах Российской Федерации объем государственного долга превышает объем налоговых и неналоговых доходов, в том числе в Республике Мордовии, где по итогам первого полугодия 2016 года долговое бремя на региональный бюджет составило 199,4%»[7].
Одновременно в Удмуртской Республике, Кировской области и Республике Калмыкия объем государственного долга превысил налоговые и неналоговые доходы, и долговая нагрузка составила 101,7%, 102,3% и 110,9% соответственно. Кроме вышеперечисленных, в число регионов с самым высоким уровнем долговой нагрузки по состоянию на 2016 год входили Республика Хакасия, где отношение госдолга к налоговым и неналоговым доходам бюджета составило 154,7%, Костромская область – 144,2%, Астраханская область – 134,4%, Республика Северная Осетия-Алания – 134,2%, Смоленская область – 130,4%, Республика Карелия – 121,6%, Забайкальский край – 114,1%, Республика Марий Эл – 113,9%, Псковская область – 103,3% и Саратовская область – 102,2%.
В предлагаемой авторской модели используются и некоторые другие принципы, которые дополняют широкий набор методологических инструментов стратегического планирования, разработанный ещё во времена СССР[8]:
Принцип стратегического целеполагания, когда формулируется некая конечная цель, достижение которой предполагает поэтапное движение в избранном направлении. Здесь очень важно соблюдать меру, когда стратегическая цель, с одной стороны, явно видна, а, с другой стороны, не мешает использованию наиболее эффективных тактических приёмов, которые могут выглядеть как отступление от стратегической цели. Наиболее яркий пример в истории – Брестский мир, заключенный в 1918 году по требованию В.И. Ленина с целью сохранения революционной власти. Как известно, этот мир предполагал радикальные уступки Германии, которые большевиками рассматривались в качестве платы за достижение стратегической цели – сохранения их власти.
Нередко в политике и нормативных документах такое «промежуточное» целеполагание в явной форме отсутствует – именно это мы наблюдаем в современной России, – что, конечно же сильно затрудняет весь процесс стратегического планирования (как правило, из-за желания чиновников избежать промежуточных отчётов и результатов, а также неумения среднесрочного планирования), но в любом случае мы должны исходить из того, что такая цель существует, пусть даже в имплицитной форме, и её надо иметь ввиду. Именно этот процесс набирает силу в очередной раз в современной России: стратегическое планирование перестаёт быть стратегическим из-за потери «горизонта планирования» и масштабных целей, которые усугубляются фактическим отказом и от мониторинга промежуточных целей до 2024 года.
Принцип обязательности стратегического прогноза не только социально-экономического развития, но и МО-ВПО, который в России в конце концов был признан формально, хотя и не стал руководящим принципом на уровне политического и военного планирования[9].
Существует немало и других принципов (о которых подробнее будет сказано ниже), которые теоретически были разработаны ещё во времена СССР и к которым медленно и непоследовательно возвращаются в России. В отличие от Китая и Израиля, где стратегическое планирование лежит в основе политики, в России оно стало уже носить нормативный, но совсем не обязательный к исполнению характер[10].
Таким образом, приведённые примеры и аргументы, на мой взгляд, достаточно убедительно иллюстрируют практическую ценность моделирования конкретных сценариев и их вариантов развития МО и ВПО, основанных на дедукции и авторской концепции, а также то, что в неё можно и нужно вносить по мере реализации важные конкретные коррективы. Особенно, если речь идёт о долгосрочном внешнеполитическом планировании России и стратегическом прогнозе развития МО и ВПО. В частности, это имеет исключительно важное значение, если речь идёт о формировании широкой западной военно-политической коалиции и политики западной локальной человеческой цивилизации (ЛЧЦ) в области безопасности – одной из важнейших особенностей современного развития ВПО (которая не находит часто поддержки в российском политическом и экспертном сообществе), где процесс не развивается линейно и поступательно. Ниже, в главе № 3, я специально подробнее остановлюсь на развития того или иного современного сценария ВПО.
Системное видение развития того или иного сценария ВПО в наше время обязательно потому, что изменения происходят практически одновременно не только в субъектах ВПО, но и в отношениях между ними, т. е. отражается на состоянии ВПО, её структуре, динамике развития и особенностях, что, в свою очередь, влияет на развитие того или иного конкретного сценария ВПО. Особенно в последние годы, при правлении администрации Д. Трампа, который стал системно пересматривать все международные, в том числе коалиционные, соглашения[11], что, в свою очередь, привело к росту напряженности не только между основными субъектами, противостоящими в ВПО, но и внутри самой западной коалиции. Прав, безусловно Б.Л. Гарт, когда писал, что «где аппетиты победителей не ограничиваются противостоящей силой, там нет препятствий для возникновения противоречий во взглядах и интересах бывших союзников…, так что союзники в одной войне легко становятся врагами в другой»[12]. Именно это мы сегодня и наблюдаем в отношениях США со своими союзниками, когда Д. Трамп пытается «построить» их откровенно цинично под интересы США (например, требуя отказаться от «Северного потока-2» или изменить структуру внешнеторгового баланса), а те проявляют всё большее непослушание[13].
Я убеждённый сторонник этого метода «авторской дедукции» построения возможных и наиболее вероятных сценариев ВПО потому, что, на мой взгляд, он позволяет добиться главного – внести некую определённость в практических целях в очень широкое исследование, направленное на анализ МО, в котором субъективная сторона всегда (иногда очень сильно, как в 80-е и 90-е гг. прошлого века) будет уводить правящую элиту в сторону от политической реальности.
Важно сохранить логику рассуждения, которая позволит не потеряться в нахлынувших потоках информации, завершить анализ вполне определёнными выводами. В конечном счёте для читателей такого исследования важен сам итог анализа, результат, который заключается в неких практических рекомендациях, выводах, а не процесс, путающийся в туманных рассуждениях, не имеющих внятного конечного результата (что нередко случается в исследованиях многих политологов).
Очень часто, к сожалению, рассуждения нынешних политологов настолько туманны и «политкорректны», что из них вообще не очень ясно мнение автора, не говоря уже об оценке реалий. Прежде всего это касается той проблемы, которая исследуется в данном разделе: построение логической схемы нужно не само по себе, не как политологический изыск, а как рекомендация к конкретной политической практике, реальной политике, когда требуется максимально определенно судить о перспективах эволюции МО и ВПО и соответствующих последствиях для политики России[14].
Подчеркну, что в этом разделе внимание сконцентрировано только на самых общих и принципиальных положениях авторской концепции, которые, однако, имеет принципиальное, стратегическое значение для оценки состояния и перспектив развития ВПО в мире. В конечном счёте даже это нам необходимо только для одного: максимально определённо обозначить вектор, стратегию развития усилий России в области безопасности, прежде всего, обеспечения её суверенитета и сохранения национальной идентичности. То, что такой вывод будет субъективен, – неизбежно. Важно однако, чтобы за этой субъективностью скрывались реальные объективные интересы и ценности нации и государства[15].
Ее суть в данной работе изложена в нескольких положениях, представляющих основные, самые общие, особенности развития современной ВПО как в политической, так и в военно-технической области[16]. (Оговорюсь, что, с точки зрения целого ряда авторов и даже некоторых позиций организаций[17], эта концепция может быть спорной и не отражать как официальных взглядов, так и позиции некоторых институтов и специалистов, что, безусловно следует иметь ввиду тем, кто использует это пособие), но именно эти немногие общие положения являются принципиальными для формирования наиболее эффективной политики России в области безопасности в среднесрочной и долгосрочной перспективе.
_______________________________________
[1] Бухарин Н.И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988, с. Х.
[2] Цит. по: Фридман Л. Стратегия: Война, революция, бизнес. М.: Кучково поле, 2018, с. 656.
[3] Речь идет о более широком понятии «стратегическое планирование», чем существующее в Совбезе РФ при подготовке нормативных документов. См.: Назаров В.П. Развитие теоретических и методологических основ стратегического планирования: монография / В.П.Назаров, под общ. ред. Т.А. Алексеевой. М.: КНОРУС, 2022.-332 с.
[4] Приоритет развития НЧК – зд.: приоритет развития количественных и качественных показателей национального человеческого капитала, включающий численность населения, продолжительность жизни, уровень образования, качество науки и технологий, темпы развития национальной культуры, душевой доход, качество институтов государства и общества, возможности для творческого развития и ряд других.
[5] Назаров В.П. Развитие теоретических и методологических основ стратегического планирования: монография / В.П.Назаров, под общ. ред. Т.А. Алексеевой. М.: КНОРУС, 2022, с. 131.
[6] Доля нефтегазовых доходов бюджета РФ ощутимо сократилась в 2020 году. – URL: https://www.rosbalt.ru/business/2021/02/24/1889028.html
[7] Бочарова С., Волкова О., Ткачев И. Доля нефтегазовых доходов в бюджете России упала до семилетнего уровня // РБК. – 24 марта 2016. – URL: https://www.rbc.ru/eco nomics/24/03/2016/56f32a639a794756a61f301e; МЭА предсказало снижение инвестиций в нефтяном секторе в 2017 году // РБК. – 24 ноября 2016. – URL: https://www.rbc.ru/rbc freenews/58367ceb9a79474db10d93db
[8] Байгузин Р.Н., Подберёзкин А.И. Политика и стратегия. Оценка и прогноз развития стратегической обстановки и военной политики России. М.: Юстицинформ, 2021. 768 с.
[9] См. подробнее: Афиногенов Д.А., Грибин Н.П., Назаров В.П., Плетнёв В.Я., Смульский С.В. Основы стратегического планирования в Российской Федерации: Учебное пособие / под общ. ред. В.П. Назарова, Д.А. Афиногенова, Грибин Н.П., Плетнёв В.Я., Смульский С.В. Основы. М.: Проспект, 2015. 308 с.
[10] См., например: Военно-политические аспекты прогнозирования мирового развития: анал. доклад / А.И. Подберёзкин, Р.Ш. Султанов, М.В. Харкевич и др. М.: МГИМО-Университет, 2014. 167 с.
[11] Assessing the impact of cost-imposing options / RAND report. April, 2019, p. 5 / Источник: https://politexpert.net/153115-rand-corp-opublikovala-antirossiiskii-plan-deistvii-ssha?utm_source=smi2
[12] Стратегия непрямых действий: (пер. с анг.) / Бэзил Лиддл Гарт. М.: АСТ, 2018, с. 498.
[13] Nelson R.M. U.S. Sanctions and Russian Economy. Congressional Research Service. February 17, 2017.
[14] Подберёзкин А.И. «Переходный период» развития военно-силовой парадигмы (2019–2025 гг.). Часть 1. Научно-аналитический журнал «Обозреватель». 2019, № 4 (351), сс. 5–25; Подберёзкин А.И. «Переходный период»: эволюция политики военно-силового противоборства западной военно-политической коалиции (2010–2024 гг.). Часть 2. Научно-аналитический журнал «Обозреватель», 2019, № 5 (352), сс. 5–21, а также: Подберёзкин А.И., Подберёзкина О.А. «Переходный период»: главная особенность – «милитаризация политики». Часть 3. Научно-аналитический журнал «Обозреватель», 2019, № 6 (353), cc. 57–72.
[15] Подберёзкин А.И. Информационно-когнитивное силовое «формирование» правящих элит субъектов военно-политической обстановки в «переходный период» / Концепт: философия, религия, культура, 2019, № 2 (10), сс. 113–135.
[16] В частности, такая концепция предлагалась мною в серии работ, основной из которых стала: Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в XXI веке. М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. 1596 с.
[17] Назаров В.П. Развитие теоретических и методологических основ стратегического планирования: монография / В.П.Назаров, подобщ.ред. Т.А. Алексеевой. М.: КНОРУС, 2022. 332 с.
