Мы пришли в грозу. Под разрывы молнии, грохот грома за окнами ее квартиры на 13-м этаже.
- Ой, намокли-то как. Может, переоденетесь? Сейчас я дам вам чистый халатик.
Вот так нас встретила Татьяна Михайловна Лиознова - легендарная женщина отечественного кинематографа, подарившая нам `Семнадцать мгновений весны`, `Три тополя` на Плющихе` и `Карнавал`. Мы пришли к ней накануне ее юбилея - 80 лет, которых она не скрывает, но и не считает.
И разговор получился не юбилейный. За жизнь. Которая прошлой не бывает.
Ее крутой нрав всем известен. И то, как она мужественно боролась с напастями, которые одолели ее в последние годы. За год, что мы не виделись, она подтянулась, почти превозмогла свою болезнь, правда, ходит еще с помощью. Зато глаза не сравнить с прошлогодними. Вернулась синева - та, полная, насыщенная. И мимика - рассказывает, играя - в красках, лицах, узнаваемо изображая - Ефремова, Плятта, Доронину. Говоря о них, о картинах своих, оживает - вся там. Словно завтра - на съемочную площадку и снова:
- Мотор!
ПРО деревню и маму
- Татьяна Михайловна, в прошлую нашу встречу вы сказали: `Я - деревенская`. Вам не нравится быть москвичкой?
- А самые яркие впечатления детства связаны с деревней. Мы каждый год уезжали к матери на родину - под Чернигов в деревню Карюковку. И там я копнила стога, ворошила сено, доила коров, обожала кормить поросят (убедительно их изображает), которые бегут отовсюду, едва услышат, что я иду. И я им разминала сваренную картошку - прямо из рук у меня выхватывали. Я чувствовала, что делала что-то очень важное, без чего жизнь остановилась бы.
Еще с детства я хорошо помню, как выезжала в пионерские лагеря. И первая моя роль состоялась там - в пьесе `Детство маршала` я играла Семку Буденного. Надо было уметь драться, сваливать друг друга обязательно в пыль, чтобы повеселее.
В Москве мы жили у Третьяковской галереи в Кадашевском тупике, в подвале, где вся жизнь протекала на ящиках: один - мамин, другой - папин, третий - мой, посредине - столик. И печка. А мама же украинка, не могла допустить, что печка не белена. Дед, отец отца, говорил: `Как не приду, она все белит печку`.
Однажды он напророчествовал. Отлетела побелка на печке, и он спросил у мамы: `Знаешь, что здесь написано?` Дед учителем был, знал древнееврейский язык, потому считался интеллигентом. А мама три класса кончила с подсказкой: сестра подставляла лестницу к окнам в школе и, видя доску, подсказывала на пальцах решение задач. Так вот дед сказал маме: `Тут написано: ты родишь дочь`.
И когда мама была беременная, ей кто-то сказал: `Ты живешь у Третьяковской галереи? А ты знаешь, что там все самые красивые женщины на картинах собраны? Ты ходи туда и побольше смотри. Тогда дочка будет красивая`. И мама - простодушная, какой она и осталась до конца своих дней, стала ходить в Третьяковку как на работу - выискивать красоту. И это возымело свои результаты: она узнала живопись. Когда она заболевала и оставалась одна (я целый день на съемках), чтобы ей было не тоскливо, я ее обкладывала книжками по живописи. Из-за границы по три чемодана книг привозила, больше ничего.
ПРО `Семнадцать мгновений` и Юлиана Семенова
- Вера Панова, по чьим произведениям вы поставили две картины - `Рано утром` и `Евдокия`, очень требовательно относилась к съемкам, писала вам записки: `Танечка, обратите внимание. Сахар поколот мелкими кусочками, тогда сахар головками продавался`. А Юлиан Семенов тоже так следил за `Семнадцатью мгновениями`?
- Я его не видела вообще. Только когда он мне свой сценарий сунул - на том кончилось наше с ним сотрудничество. И когда я показывала первый раз материал группе, разрешила прийти даже некоторым из родных. Смотрели сырой материал. Даже встреча с женой шла без музыки. И сцены этой, кстати, вообще не было в сценарии. И Юлиан, которого не звали, случайно попал на просмотр.
Через день в `Неделе` появился его рассказ на разворот. Сверху: `Посвящается народному артисту СССР Тихонову`. Он уже и тут забежал вперед - взял себе Тихонова в подруги. Называется `Встреча с женой`. И жутким языком он описывает то, что видел на экране. Читаешь и начинаешь себя презирать: это у меня так было! И еще: она сказала то, а он сказал это. В моей же сцене они не разговаривают. Но ему-то надо было как-то доказать... Пусть лучше скажут: `А это Танька взяла и выбросила весь текст`.
- Вы же его заставили забрать аванс с `Ленфильма`, куда он сначала выслал сценарий?
- Да. Я зашла в методкабинет на студии за новыми журналами. И дали мне `Знамя`, кажется. Пока ждала кого-то, начала листать и увлеклась. Оказалось, повесть Семенова `Семнадцать мгновений весны`. Вдруг спотыкаюсь. `Он ехал в Берлин. По радио пела Марика Рекк. Она пела о семнадцати мгновениях счастья`. Все, для него это достаточно. (Поет: `Первое мгновение счастья, второе, которое...`) И точки. Он забыл, что идет война. И точки - смерти, где-то отвоевывают города, в Ленинграде голод, все ждут подачек от Америки, а их нет, мать твою! И я заявляю Юлиану: `Вот книжка, которую я буду ставить`. Он: `А я уже продал ее в Ленинград. И получил аванс`. - `Верни деньги`. - `Да ты что, спятила?..`
Когда сценарий прислали, я все пыталась понять, кто его написал. Он сам не писал. Считал, негритянская работа. В том, что прислали из Ленинграда, на первой странице - одна смерть, на второй - три, на пятой - пятнадцать. Я же взяла материал за то, что там нет убийства, а есть люди, которые размышляют, которые способны что-то понять.
Но он сказал то, из-за чего я промолчала и ни копейки не потребовала за сценарий, который целиком переписала, а он и не притронулся - клянусь перед Богом и перед матерью. Он пришел и сказал: `Я вернул деньги и написал, что отдал к постановке Лиозновой. Вот квитанция`. Я ошалела. И из-за этого поступка я промолчала всю картину. Когда казалось, что вообще непонятно, что дальше делать, потому что не может быть, чтобы по отпечаткам на чемодане с рацией вышли на радистку. На коже не остаются отпечатки. И все летит к чертовой матери. Но Юлиана нет в Москве - он поехал на охоту. И я все додумывала и переписывала.
ПРО Ивана Ивановича и укрощение Дорониной
Тут нас позвала к столу помощница по хозяйству Татьяны Михайловны Люся. На кухне нас ждали оливье, колбаса, маслины, красное вино.
- Почему только вино? А может, гости водку будут? - спрашивает хозяйка.
- А на съемочной площадке у вас позволялось?
- Выпить, что ли? Ну иногда без этого дела было нельзя. Собирали по трешнику - купить колбасы, выпить водки. Ведь порой ребятам приходилось на морозе весь день простоять. А если дождь! Режиссера-то укроют - плащ принесут военный, оператору - зонтик, а техники мокнут. Помню, как-то льет, мальчишки стоят мокрые насквозь. И я позвала директора: `Сейчас ты пошлешь нашего реквизитора Эльзу, и пусть привозит все, что у нас есть - все чистые и свежие телогрейки.` Он: `А как же нам завтра снимать, они же нужны в кадре?` - `Я отвечаю`. И когда принесли одежду, обувь, чтобы переодеться и переобуться, надо было видеть лица ребят.
Татьяна Михайловна подкладывает нам в тарелки то колбаски, то салатику и настаивает, чтоб мы пили вино - для здоровья. Наш водитель отказывался. А хозяйка тут же вспомнила про своего:
- Иван Иванович Кабанов, мой любимый водитель, и сейчас на студии - на воротах стоит. Он у меня почти на всех картинах работал. В больницу ко мне на день рождения с цветами приходил. Это мой друг. Он и в Германию гнал машину.
- Штирлица? - спрашивает водитель.
- Нет, студийную, на которой мы там ездили. А машину Штирлица везли, она и там-то с трудом передвигалась - мы ее руками все время толкали. И если старенький `Мерседес`, взятый напрокат, сам проезжал нужное расстояние, это было счастье невероятное.
- А на какой вы ездили?
- На `Волге`, конечно. Всем должно быть удобно, и актерам должно быть куда деться. Когда Аристарх Ливанов пришел на съемку картины `Мы, нижеподписавшиеся` и увидел стул, на котором написано `Ливанов`, он поразился. Я заранее со скандалом дичайшим заставила дирекцию купить шесть раскладных стульев! И на каждом по фамилии: Муравьева, Куравлев, Ливанов, Яковлев, Лучко, Янковский.
- Да, судя по вашим рассказам, вы всегда к актерам уважительно относились, даже к капризной Дорониной. Или под нее вы подлаживались?
- Ну, ребята, ее усмирить совершенно невозможно. Мы посылаем за ней машину утром (снимали `Три тополя` на Плющихе.` - Е.С.-А.). Водитель поднимается наверх, звонит в дверь: `Я приехал, Татьяна Васильевна`. (Резко меняя голос, под Доронину, зло.) `Подождете!` Шофер уходит в машину. А была очень холодная зима. Шофер сидит 20 минут, 30 и больше. Так повторялось изо дня в день. И каждый раз я получала записки докладные: `Прошу меня от картины открепить`. Ну не хотят они выдерживать ее хамства: она разговаривает черт знает как, они ждут ее по полтора часа в машине. А у меня водитель - нагловатый парень, не Ваня. Я заранее ходила к начальнику гаража и говорила: `Слушай, я начинаю картину, и чтобы Ваня у меня был, и с новой машиной. Ты знаешь, у него в конце съемок машина будет такая же, как в начале`. Но в тот раз он был уже занят. А для меня это особенно мучительно, потому что я сама вожу машину. Оказалось, у меня абсолютно разные реакции с тем водителем - я бы уже тормозила, ну по замыслу сейчас обязательно дадут красный свет, а он разгоняется...
И поскольку все мои ассистенты тоже подали заявление: или они уйдут из группы, или за ней не поедут - они же вместе с водителями по очереди за Дорониной ездили, - я вызываю своего шофера и говорю: `Тебе придется поехать самому. Будь корректен. Поднимешься на второй этаж, скажешь, что приехал, спустишься и подождешь`. Он так и сделал. Сидит 10 минут, 30, 40, никого нету. Холод адский. А у него была курточка на меху коротенькая...
Кстати, курточку эту я помогла ему купить. Как-то едем по Сретенке, он говорит: `Михална, вы не подождете тут немножко, тут куртки хорошие, для шоферов самое то`. Вернулся: `Куртка что надо, только денег нет`. Я: `Ну деньги мы тебе вышибем`. Пошла к директору, говорю: `Выбей ты ему зарплату заранее, и мою тоже, и выдай. Ему нужно куртку купить - он ведь голый, я езжу с ним, а у него начинают зубы лязгать от мороза...`
Так вот. У него уже руки на руле дрожат. Он тогда взял и открыл все окна в машине, решил: `Я умру тут от холода, но ей покажу!` Тут выходит красавица. Он: `Садитесь, Татьяна Васильевна`. Она пытается закрыть окна, а все замерзло. И он еще с ветерком ее прокатил. А у нас в павильоне построена изба: две комнаты и кухня - дом Нюры. Я хожу по павильону в ужасе: время уходит. И тут приехали, я только на нее поглядела, и у меня захолодели ноги. Она - мертвец. Зову Луизу, верную нашу реквизиторшу: `Пусть она ляжет в комнате. Постели ей чистое белье, накрой вторым одеялом. А то она заболеет, и мы встанем`.
- Она не жаловалась?
- Рта даже не открыла. Через полчаса захожу к ней, широко открываю дверь, как будто ничего не случилось, и громко спрашиваю: `Вы готовы работать?` А ей сказать, что не готова, совесть не позволяет. Она: `Да`. Я: `Замечательно. Девочки, приводите в порядок Татьяну Васильевну, начинаем снимать`. Но в дальнейшем она перестала так держать водителей. Но и это не все. Мы наняли два вагона. Один, где наша подсобка. Во втором происходит действие - на каждом сиденье человек. То есть целый вагон массовки. И там эпизод: продают мороженое. Все покупают, она должна облизываться, а потом залезть в лифчик (показывает) и отсчитать монетки. И вот наши два вагона, прицепленные к паровозу, едут. По вагону идет мороженщица. Доходит до Дорониной. И что-то я вижу: ни фига она не облизывается. Я подхожу: `В чем дело?` А Петя с камерой стоит рядом (оператор Петр Катаев, который проработал с Лиозновой на всех ее фильмах. - Е.С.-А.) Он, кстати, никогда не мог встать на мою защиту. Просто был хороший порядочный человек, но... Мне все в одиночку надо было выдержать. Она: `А что?` Я: `Мороженщица уже ждет, когда вы протянете свою мелочишку?` - `А я не буду есть мороженое`.
- Ничего себе.
- Вот тут был первый раз, когда я просто с диву сдалась: `Что вы сказали?` - `Я не буду есть мороженое!` Дело было не только в том, ест она мороженое или нет, рушилась вся моя махина, устроенность всей жизни кинематографической, в которой абсолютно все меня слушают и все получается... Но потом было совсем страшно. Мы приехали на вокзал. Стоит наша `Волга`. Доронина села довольная, вины за собой не чувствует. Мы с Петькой стоим. А мы должны вместе сесть: сначала отвозят ее, потом Петьку, потом меня, потому что я ближе всех живу к студии. Тогда она жмет на сигнал. Мы стоим. Она начинает так сигналить - это только сумасшедший человек может. Я подошла к машине со стороны Вани: `Ванечка, отвезите Татьяну Васильевну скорее домой, она нездорова`.
А следующий эпизод был такой. Я пришла на примерку и вижу, что у Дорониной непорядок с грудью. Грудь и тело - все выпирает из лифчика. Некрасиво. И я приказала художнику по костюмам отвезти ее в хорошую мастерскую и сшить новый бюстгальтер.
И вот мы на Плющихе. Милые люди в этом доме, который мы нашли, уехали на дачу, оставили нам квартиру. Я только хожу и говорю: `Чтоб ни одного окурка на полу не валялось`. Время снимать Доронину. Она должна переодеваться в халатик. Бежит ко мне художница: `Ужас, мы забыли халатик`. В конце концов ерунда, ехать 30 минут на машине туда и обратно. Но понятно, что Доронина это раздует. Я сказала: `Ладно, не беспокойтесь, я ее задержу на 30 минут, стану так репетировать, что будет мокрая, во как!` Сама думаю: только этого не хватает, времени в обрез. Ей: `Давайте репетировать. Вот вам платье, оно будет как халат`. Она: `Я не буду, это не мой халат`. Я: `Это не ваш халат, но для репетиции сойдет`. Она раздевается. Зову художника: `Где бюстгальтер?` - `Татьяна Михайловна, она сказала, что забыла дома`. (Пауза.) Это был предел, конечно. Я подошла к ней: `Взгляните на себя внимательно в зеркало. Вы же художник. И как может актриса, собираясь на съемку, забыть то, что ей необходимо? Вы что, предлагаете все остановить к чертовой бабушке и мчаться за вашим лифчиком?!` Она: `Нет, я не буду его надевать`. Она пошла ва-банк. Я: `Как это может быть, когда я беспокоюсь, чтобы ваше тело выглядело красивым, а вы делаете все наоборот!` И тут я начала задыхаться. Никогда со мной такого не было. Она страшно испугалась, упала на колени и стала целовать мне руки. Ей этого и нужно от людей - довести до белого каления. И это меня совсем убило, и я решила: пусть будет видно на весь белый свет, какая она, захотела - и получит, я от этого ничего не потеряю. И картина ничего не потеряет. Да, жирная баба. А ее мужик любил жирных баб. Я: `Все. Будем снимать`. Она: `А как же бюстгальтер?` (Повышает голос.) - `Все. Так и будет`. Вот так она и снялась с этой висящей спиной. А потом просила прощения за то, что довела меня до приступа.
- Недавно я брала интервью у Романа Балаяна, и он сказал, что для него в первую очередь важно, каков человек, которого он приглашает в свой фильм. У вас получается по-другому: профессиональные достоинства оказывались важнее. То есть вы все могли простить?
- Нет, ну пока разговор шел об одной Дорониной, насколько я могу себя контролировать, не выпив вина. (Татьяна Михайловна хитро улыбается. На самом деле она сделала несколько символических глотков. - Е.С.-А.) И перед тем как кого-то позвать, я по сто раз допрашиваю своих помощников: прежде всего пьющий или нет. Потому что на первой картине, где я работала, было четыре алкоголика. (Ассистенткой у Станислава Ростоцкого в его дебютной картине `Земля и люди`. - Е.С.-А.) И вечерами мы с водителем только и ездили по деревне, собирали из кюветов наших пьяниц. И приходилось запирать дивного Петра Алейникова, Богом данного актера, на ключ.
ПРО романы и Ефремова
- Татьяна Михайловна, а крутили актеры у вас на картинах романы?
- Вы знаете, не было.
- Но за вами актеры пытались ухаживать, какие-то знаки внимания оказывали?
- Даже и не пытались. Потому что я для них мать. Они для меня дети. И я старше их всех. И знаю про них больше, чем они про себя. Мне с ними неинтересно. И они чувствуют, что я к ним отношусь как к детям. И не сержусь на них. Наоборот, успокою, возьму за руку. Я всегда актеров щупаю так, между прочим. (Показывает на себе - рукой по плечу.) И сразу понимаю: ну, елки, я его заставляла сегодня пять раз эту реплику произнести, а он ее никогда не произнесет, он зажатый как черт. Надо искать, что ему мешает.
- Вот вы говорите: кино, кино. И все-таки романы-то у вас были?
- Ну, вся студия знала, что у меня роман с Ростоцким. С первого курса. Его папа и мама считали меня невестой. И если б не моя мама, все было бы иначе. Моя мама ему не верила. У нее было удивительное чутье на людей. И когда она мне давала трубку, я по ее лицу понимала, что это Стасик. Мы дружили всю жизнь. Всех своих девочек он приводил ко мне обязательно - показать, похвастаться.
- А эти обои, я знаю, вам подарил Арчил Гомиашвили.
- Обои, гриль - ему лет тридцать, а он все работает. У него с моей мамой был роман. (Смеется.) Он мою маму очень любил. Когда приходил, разувался, брал только мамины комнатные туфли. И каждый раз приносил ей новые очки. Мама с радостью надевала: `Ой, Арчил Михайлович, как хорошо, я так рада. Только вот тут чего-то жмут`. Тут же забирал и привозил новые. Очковый роман у них не кончался просто.
- Татьяна Михайловна, я все вспоминаю, как вы про Ефремова в прошлый раз рассказывали...
- Ефремов - это просто прелесть. Уже другой коленкор. Ефремов выше меня на несколько голов. Я ему сказала: `Я так рада, что ты у меня будешь сниматься. По крайней мере, мне теперь будет с кем советоваться`. А он: `Вот уж этого от меня не жди. Как только я влезаю в шкуру актера, я совершеннейший ноль как режиссер`.
У него весь театр был в любовницах. Это меня потрясало - как он умел со всеми поладить. Да в него нельзя быть не влюбленной.
А если про себя...
`Я знаю, ты моя награда за годы боли и труда, за то, что я другим отрадам не предавалась никогда, за то, что я не говорила возлюбленному: ты любим. За то, что... (одну фразу забыла) ты будешь ангелом моим`. Я только одному человеку это сказала: я знаю, ты моя награда. И ошиблась. (Смеется.) Может, если б я приложила больше сил... А у меня их не было. Я делала картину `Мы, нижеподписавшиеся`, а он мне сказал: `Таня, пока не поздно, откажись, а то у тебя будут неприятности`. Это Кириллин, заместитель Косыгина. Очень странное знакомство. Я собиралась снимать картину об атомных бомбардировках, и на студии мне сказали проконсультироваться. А он курировал наш атомный комплекс.
Быть может, я бы никогда и не попала к нему, но перед этим была в гостях у Володи Есина, он работал секретарем в ЦК комсомола, и мы дружили. И, уезжая, я обратила внимание на машину мужчины, с которым я не успела познакомиться, а он был там же, которому все милиционеры на улице Горького отдавали честь. `Ну, это помощник Кириллина`, - сказал Володя. А я уже нашла телефон Кириллина и стала звонить. И как-то услышала: `Татьяна Михайловна, когда бы вы хотели быть?` Оказалось, тот самый помощник. `Сейчас`. - `Приезжайте`. Кириллин меня принял. А на следующее утро меня разбудил звонок по телефону. Он читал мне стихи. А у меня лежала у кровати `Юность`, и там стихи какой-то молодой женщины. Хотела их заучить, но не успела. Схватила и читаю: `Очень бережно двумя руками трубку с голосом вашим держу...` В общем, как будто про него. И не было утра, когда бы он не позвонил и не прочел стихи.
Я в это время начала писать режиссерский сценарий `Мы, нижеподписавшиеся.` Кайфовала... Звонит Владимир Алексеевич: `Я вам звоню вот по какому вопросу`. (Переходит на картавость.) А он картавил. `Я делаю вам предложение. Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж`. - `Прямо по телефону?` - `Да. Потому что я женат и сейчас моими делами разводными занимается Совет министров. Как только это кончится, я сразу к вам приду с чистым паспортом. Вы согласны?` - `А у меня другого выхода, кажется, нет`. Прошло какое-то время. Звонок в дверь. Я открываю. У него на плече пиджак - видно, торопился, взмок. И держит в руках открытый паспорт. В нем было что-то мальчишеское и, с другой стороны, что-то скучное. И в то же время очень искреннее. Он мои картины любил критиковать. И его дочка была моим главным защитником. Про `Нижеподписавшихся` он говорил: `Какой дурак будет подписывать чистый лист бумаги?` (Произносит, картавя.) И как-то он повез меня к себе на квартиру, чтобы спросить, какими обоями я хочу, чтобы оклеили. И когда я увидела эти огромные комнаты, эту специальную разделочную комнату, где слуга должен заниматься только разделкой - резать мясо, отбивать, я совсем потеряла к нему интерес, понимаете.
И потом я начала картину, а когда я снимаю, у меня и в голове ничего, кроме нее, нет. Я не могу даже просто по-человечески разговаривать. И не хочу.
- А сейчас не жалеете об этом?
- Нет.
- И вы придумали в том же году первый советский клип `Позвони мне, позвони!` в `Карнавале`. Вы же его в том же 81-м году снимали, что и `Мы, нижеподписавшиеся`.
- Вот так все и родилось, из тех разговоров ночных. Из того первого стихотворения... Я не поставила, а хотела, две картины, и обе про звонки. Мне кажется, вся наша жизнь завязана на телефоне.
Московский Комсомолец
от 19.07.2004
Елена СКВОРЦОВА-АРДАБАЦКАЯ.
http://nvolgatrade.ru/
