В конце декабря одна тысяча девятьсот семьдесят второго в Москве была зима.
Всесоюзный государственный ордена Трудового Красного Знамени институт кинематографии обучал студентов снимать кино. Учебные, курсовые и дипломные фильмы создавались на свободные темы - их только нужно было обсудить на курсе, утвердить на кафедрах сценарного, режиссерского и операторского мастерства, потом подписать сценарий у проректора и получить последнее добро на учебной студии.
Мой дебют продолжительностью в семь с половиной минут получил ностальгическое название "Осенью встречаемся дома".
Фильм был снят на цветной советской кинопленке, профессиональной камерой с насадкой для широкоэкранного показа в будущем. Съемки проходили в далекой молдавской деревне. По сюжету фильма дед позвал из города сына-студента, чтобы вместе с ним собрать виноград, подготовить дубовые бочки и сделать вино, как делалось оно всю жизнь в этом древнем крестьянском дворе из поколения в поколение.
В пятницу вечером кинолаборатория выдала мне первую копию на теплой еще кинопленочке, в новой круглой кинобаночке, с фирменной наклейкой "ВГИК".
Сразу поделиться радостью со всеми друзьями было невозможно - кинозалы института не работали в выходные дни. А прямо сейчас хотелось показать свое первое в жизни кино
В тот вечер в общежитии ВГИКа близких друзей не оказалось - ни Саши Панкратова, тогда еще не Черного, ни Наташи Андрейченко, ни Ларисы Удовиченко. Я готов был размотать кинопленку и показать на просвет живописные кадры кому угодно.
Вьетнамки пригласили на жареную селедку и зеленый чай. Я любезно отказался и одолжил у них четыре рубля.
Проходя мимо общей кухни, увидел у мусорного бака пару модных мужских ботинок, они блестели иностранным перламутром. На вид они были новыми, но на одном ботинке на месте изгиба лопнула кожа и была сквозная дыра, которая незаметна, если не ходить. Размером они были меньше, чем моя нога, но все же наделись как-то. Теперь на мне потертые американские джинсы, фирменные кожаные туфли от индонезийского принца, деньги в кармане и на руках - мой первый в жизни авторский фильм. Творческую биографию и всенародную любовь обретают на родине, и я поехал на вокзал. Прошел вдоль длинного пассажирского поезда с просьбой взять меня без билета в обмен на паспорт, чтобы там, в Кишиневе, я, оплатив проезд, получил бы обратно документ. Тетушка в синей форме, профессиональная проводница, увидев коробку с фильмом, любезно согласилась принять в вагон студента-режиссера, у которого первая в жизни премьера на родной земле, и разрешила поездку в долг без посадочного места до пункта назначения.
В вагоне в окнах слева виделось вечернее небо, а в окнах справа близко проплывала земля. Мы ехали на боку. Рессоры вагона не держали равновесия от такого многолюдья с чемоданами, коробками, корзинами и пустыми канистрами.
Ночью жизнь в вагоне притихла. Все расселись, разлеглись по местам, и не было слышно, кто и как храпит, не было запаха влажных носков, прожеванного чеснока и аромата винных дрожжей - все перебивалось монотонным стуком колес и запахом дыма с оттенком болотной гнили от топки ведущего тепловоза.
Я стоял у запотевшего окна и пальцем водил по темному стеклу. В другом конце вагона, тоже у окна, стояла девушка в сером пальто, в стоптанных сапогах, в шапке-ушанке. Она тоже рисовала на стекле. Заметила, что я смотрю в ее сторону, и мягко прислонилась боком к стеклу, спиной ко мне. Я и подошел.
- У вас тоже грязное стекло? - спросил я.
- Нет, - ответила она. - У меня стекло чистое. Есть закурить?
- "Ява".
- С фильтром. Хорошо. Пойдем в тамбур. А как же сумки? Давай возьмем с собой.
Мы взяли две обшарпанные сумки и вышли в тамбур. Закурили.
- Селедку купил? - девушка кивнула на коробку с фильмом.
- Какую селедку?
- А что в этой банке?
- Кино!
- Ты что, киномеханик?
- Это мое кино!
- Не балуйся, - улыбнулась девушка, - такого не бывает! Как это может быть - твое кино?
- Я учусь на режиссерском факультете ВГИКа.
- Правда, что ли? А кто играет - Вицин, Моргунов или Юрий Никулин?
- Люди из обычной жизни. Старик винодел и его сын.
- Какое же это кино? - Девушка звонко рассмеялась.
- Настоящее кино - когда все, что на экране, как в реальной жизни. Когда не видно режиссера, оператора, артиста.
- Сказал тоже Обычная жизнь - вот она: за окном сверху - небо, внизу - земля. А посередине - гнилое болото. Ты сотвори такое, чтобы в радость было. Вот попроси у меня улыбку!
- Ну?
Лицо девушки легко засветилось красивой, открытой улыбкой.
- Вот оно, кино! - грустно сказала она.
- Здорово.
- А улыбаться некому!
- Как тебя зовут?
- Зачем тебе?.. Анета, допустим.
- Не понял, не понял: Анюта? - пошутил я.
- Анна, - добродушно поправилась она.
- Куда едешь?
Девушка опустила взгляд на свои сапоги, на снег, что сочился через щели дверей. Ее лицо потускнело. Она не моргала, с ее ресниц закапали слезы.
- Аннушка, ты что?
- Холодно мне тут. Пошли.
Мы взяли сумки, вернулись в вагон и прислонились плечами к окну, лицом друг к другу. Молчали. Когда по вагону прошел пузатый сонный мужчина в одних трусах и босиком, мы посторонились. Встретились взглядами и улыбнулись. Нас удивило, что босой мужчина вышел в тамбур и оттуда долго не возвращался. Я пошел посмотреть. Там никого не было, и все двери были заперты. Это рассмешило нас, и мы, как будто всерьез, стали искать мужчину по всем углам, в хозяйственном отсеке, в пустом ведре, под лампочкой и в пепельнице. Девушка заливалась смехом, и мне было приятно ее смешить. Мужчину никто не спрашивал, и мы забыли про него.
- Даже чаю не попить, - сказала Аня, достала начатую буханку хлеба, отломила кусок, дала мне и стала есть.
Мы ели хлеб в сухомятку. Я поглядывал на Аню и при тусклом свете находил у нее красивые черты лица с мягкими линиями бровей и губ. Узнал, что едет она до Калуги и будет там выходить. Оттуда пять лет назад, тоже зимой, она укатила устраивать молодую судьбу. Теперь, когда у нее ничего не получилось, когда устройство жизни легко упаковалось в две клеенчатые сумки, когда стоптала единственные сапоги и надела старое драповое пальто, она возвращалась домой.
- Отец убьет меня, - сказала она. - Убьет.
- Почему?
- Я бросила его одного и уехала. Если он не умер, обязательно убьет.
- Ты что, не звонила, не писала ему?
- Нет.
- А он тебя не искал?
- Меня найдешь! Мытищи, Подлипки, Рязань
По вагону вразвалочку шел подвыпивший моряк, в уме он напевал лирическую песню. На его голове была фуражка артиллериста, козырьком назад. Пройдя мимо нас, остановился, разглядел всю Аню с головы до ног.
- Мадам, - певуче произнес моряк, - мы с вами пили на брудершафт. Припомните, пожалуйста, где это было?
- Ага, - согласилась Аня, - на подводной лодке с дальнобойной пушкой.
Она показала, какая была на лодке пушка.
- Я, простите, слегка был возбужден тогда - на море качка была, и запамятовал ваше имя и отчество.
- Афродита Тимофеевна! - бойко ответила Аня.
Я стал между ними.
- Есть такой анекдот
- Вот этого не надо! - серьезно сказал моряк и наотмашь рукой, как саблей, разрезал воздух. Потом еще раз поглядел на ноги Ани, почесал затылок. - Если даже вы отказываете мне, иду обратно в армию.
- Плыви, зеленая кокарда, плыви! - посоветовала Аня.
Моряк добродушно улыбнулся, поправил зеленую фуражку и, продолжив движение вразвалочку, запел: "В каждой строчке только точки после буквы эл, ты поймешь, конечно, все, что я сказать хотел, сказать хотел, но не сумел
- А чем ты занималась все это время? - спросил я у Ани.
- Когда давали - не брала. Остался шрам вот тут. Ни разу не делала аборт. Еще что сказать? Трудиться умела - Она показала мозоли на ладонях. -
В сумках ничего чужого нет, все свое. И в карманах все мое - Она вывернула пустые карманы пальто. - Мечтала
- Кто тебя обидел?
- Сказать, что обидели - нет. Сама во всем виновата. А что, - она игриво замотала головой, - такую, как я, не только обидеть, но и защитить можно?
- В огонь и воду! - с легкой иронией сказал я.
- Правда, что ли?
В вагон вернулся моряк-артиллерист, его лицо изображало боевую тревогу.
- Пацаны! - закричал он. - Какой это вагон?
- Последний, - ответил я.
- Не понял!.. А моряк не проходил? - Он кивнул на тамбур.
- Еще один? - улыбнулась Аня.
- Это он моряк, а я артиллерист. Мы махнулись формами, пока в дороге.
Я очень море люблю. Мне выходить, а я забыл, в каком он вагоне отрубился.
У меня его документы, а у него мои. Чего делать, пацаны?
- Пойдем, поищем, - предложил я.
- Стой на месте! - указала Аня. - Иди один, боец!
Моряк-артиллерист пошел, как в атаку, искать товарища по полкам.
- Повтори, пожалуйста! - попросила Аня. - Как ты сказал? В огонь и воду? - Зачем ты волосы вытравила? - Мне не хотелось повторять.
- Перекись несвежая была. Ну? - настаивала она.
- Все у тебя будет хорошо - Я легко прикоснулся к ее руке. - Тебя где-то ждет сейчас нормальный парень. Ждет не дождется. Может, уже на перроне и стоит, встречает. Тебе бы только отоспаться чуть-чуть
- Где его взять - нормального? Я уже всюду искала. Еду теперь домой - там последняя соломинка
- Все будет хорошо. Я вижу это! - Обе мои руки легли на ее худые плечи.
Аня демонстративно рассмеялась.
- А что ты делаешь там, в кино?
- Ну сначала сочиняю.
- Оно и видно, что сочиняешь! - Аня сбросила мои руки со своих плеч и стала застегивать пуговицы пальто. - Ладно издеваться. Дуру нашел! Катись своей дорогой. Сбавляем скорость. Мне выходить.
- Помогу!
Я услужливо поднял обе сумки.
Проводница открыла примерзшие двери, выпустила лесенку на холод.
- С вами мы, кажется, в расчете? - культурно поинтересовалась проводница.
- Я со всеми в расчете. В полном! - подтвердила Аня и спустилась на перрон.
- Стоим минуту! - заботливо предупредила проводница.
Я сунул коробку с фильмом за пазуху и с сумками спустился вниз, на перрон, чтобы проводить Аню. Была глубокая ночь на пустом вокзале, и не было там никакого парня. Аня, оглядевшись, поняла это. Мы стояли с ней близко друг к другу, лицом к лицу, и оба понимали, что все в эту минуту кончится и мы простимся навсегда - тронется мой пассажирский поезд, уедет отсюда, освещая себе дорогу в ночи, и в этом холоде, на безлюдном пятачке под вокзальными часами останется девушка Аня одна, чтобы смириться наконец со своей судьбой, покаяться сама себе и попытаться начать молодую жизнь сначала.
- Желаю счастья, - шепнул я.
Раздался длинный гудок, загромыхали сцепки между вагонами, заскрипело. Донесся голос проводницы: "Уходим!" И в это же мгновение Аня кинулась мне на шею, вцепилась в меня так, что никакая сила не могла бы оторвать ее.
- Не бросай меня! - во весь голос закричала она. - Не оставляй меня одну, я боюсь! Пожалуйста, пожалуйста!
Поезд уходил, набирая скорость. Я судорожно пытался оторваться, но ее руки, сцепившись замком, не отпускали. Она тянула меня к себе, прижимала к груди и неистово продолжала кричать:
- Меня никто не защитит! Помоги, прошу тебя! Я жить хочу!
- Паспорт отдайте! - крикнул я уходящей проводнице.
- Счас! - заорала она. - Сначала рассчитайся!
Проводница ругнулась матом и наглухо закрыла двери вагона.
Я потерянно отвернулся от нее и увидел перед собой молящие, в слезах, большие голубые глаза.
До городка нужно было идти через темный лес. Под ногами скрипел замороженный снег.
- Как бы я шла тут одна? - осторожно, чтоб не спугнуть кого-нибудь, сказала Аня. - Тот парень, которого ты мне пожелал, не встретил, не пришел
- Просто не дождался. Или опоздал, - сказал я.
Тропинка вышла из леса и потянулась вдоль шоссе. Редко, но проезжали машины. И никто не пожелал остановиться.
- Расписание не посмотрели, - с досадой сказала Аня.
- В шестнадцать двадцать две.
- Туда или обратно?
- Туда, конечно! Побуду недельку дома
На окраине города кое-где горели тусклые фонари, силуэты домов сливались с темнотой, из труб на крышах сочился дымок.
- Идем быстрее, - попросил я, - ботинки жмут.
- На правой туфле у тебя дыра, потому и мерзнет ножка, - заботливо сказала она и взяла меня под руку. Навстречу медленно выехал милицейский газик. Аня развернула меня к себе, обняла.
- Стой так! - шепнула она мне в ухо.
Мы стояли в ложном объятии в свете от фар милицейской машины. Когда перед глазами стемнело, мы как ни в чем не бывало пошли по дороге дальше.
- Ты мне нарочно в ушко дышал? - спросила Аня.
- Со страха, - отшутился я.
- А я уже набоялась всего, - призналась Аня. - Ничего не страшно - только отца боюсь. В детстве он стирал мне маечки, рубашечки и штопал носки. В шестнадцать лет купил мне взрослое платье с декольте и брошкой. И мы пошли с ним в пельменную. Там инвалид один играл на губной гармошке. Отец угостил его стаканом крепляка, и тот, в благодарность, пошел провожать нас с музыкой до самого дома. С временем помнится только хорошее.
- Мой отец ведро вина мог выпить, но я его никогда не видел пьяным, - стал рассказывать я. - После первого курса я приехал в деревню и привез бутылку виски. Хотел с ним выпить ее на двоих и этим показать, что я уже сам себе человек - самостоятельный и взрослый мужчина!
Мы с мамой ждем, а его нет к семи, и в восемь его нет, и в полдесятого нет. Слышу - ревет мотор. Вверх по переулку движется грузовик и, не открывая ворот, въезжает во двор. В кузове четыре мужчины - папа, учитель по химии, физрук и дирижер духового оркестра. Сказать, что пьяные, - мало. Сначала трое помогли отцу спуститься с кузова на родную землю, потом отец до последних сил трудился, чтобы забросить их обратно в кузов. И грузовик уехал. Папа добрался до вишенки и лег на топчан. Как заснул, мама накрыла его одеялом и больше не тревожила до утра. Утром я подошел к нему. Он обрадовался, увидев меня, попросил рассол и в ужасе вспомнил, что вчера они - четыре человека - выпили целую бутылку водки!
Это совсем не рассмешило Аню. Она даже загрустила.
- Если мой папа не умер - он тоже примет нас хорошо. А как иначе? Единственная дочь. Так я думаю!
- Конечно. Как его зовут? - спросил я.
- Тимофей Петрович. И денег одолжит на дорогу. А дальше как знаешь: захочешь - вышлешь переводом, нет - и на том спасибо.
- Кем он работает?
- Был кочегаром в бане.
- Какие у него слабые и сильные стороны?
- Сторона у него одна - "Солнцедар".
- А мама?
- Она бросила нас, когда мне и года не было. Я не помню ее совсем. Знаю только, что она играла на баяне в ресторане, потом исчезла куда-то
- С отцом мы поговорим по душам, не беспокойся!
- Скажем ему, что ты мой муж! Это его сразу успокоит. А потом придумаем чего-нибудь.
- Потом поссоримся и разведемся.
- И ты уедешь! Ну, не получилось! Так тоже бывает.
Дорогу перебежала черная собака. Изгибаясь на ходу, поджав под себя длинный хвост, она как-то боязно смотрела на нас, пока не исчезла в темноте.
Мы свернули с дороги на тропинку, обозначенную протоптанным снегом. С одной стороны тянулась длинная кривая проволока, с другой ничего не было. Аня, пригнувшись, внимательно изучала следы.
- Не вижу его следа, - с тревогой сказала она.
- А какой он должен быть? - растерялся я.
Домом называлось низкое строение из досок и облупившейся фанеры под крышей, скроенной из кусков шифера и изогнутых листов железа. Над порогом из двух покосившихся ступенек скрипела приоткрытая дверь. Внутри было темно.
- Господи, спаси и сохрани! - прошептала Аня.
Она осторожно толкнула дверь, раздались треск и тяжелый протяжный скрип. Сунула голову вовнутрь.
- Папа! - нежным голосом позвала она.
Ответа не было. Тогда Аня обернулась ко мне, и я подошел, чтобы первым войти на холодную веранду с разбитыми стеклами. Зажег спичку и увидел на полу ведро со льдом, а на стенке счетчик с перемычкой.
Постучал в какую-то дверь. Ответа не было.
- Ты дома? - громко спросила Аня с улицы, - Папа, ты есть или нет тебя? - Она стучала в окно. Ответил лай собак из центра городка.
В комнате было темно и пусто. Я провел рукой по стене, чтобы найти выключатель.
- Нет его здесь, - сказала Аня. - Нужно лампочку ввернуть. Становись сюда. Вон, висит.
Я достал лампочку и вкрутил ее в патрон. Загорелась спиралька, и в комнате пожелтело. Осветились только кровать с пустой металлической сеткой, стул с фанерной спинкой, голая стена с полинявшими пятнами, битые бутылки на подоконнике, консервная банка, полная окурков.
- Наверное, умер, - дрожащим голосом прошептала Аня. - Мой бедный папочка
Я прижал ее к себе, и мы долго так стояли посреди холодной комнаты. Аня плакала, а я, как мог, успокаивал ее, сжимая и разжимая при этом оцепеневшие пальцы ног в индонезийских туфлях. Сели на кровать, закурили. Пепел сбрасывали в пепельницу. Сидели так, пока не устали и не замерзли совсем.
- Ладно, будем спать, - хлюпая носом, сказала Аня. - Завтра оглядимся и поймем, что делать.
Мы застегнули пальто на все пуговицы, подняли воротники и улеглись на пустую, мелко сплетенную сетку кровати. Образовалась глубокая яма, и мы провалились в нее. Там, на дне, мы прилипли друг к другу, обнялись, чтобы было удобнее и теплее спать, и закрыли глаза.
- Не выключила свет, - сказала Аня, - и не буду. Что ты обо мне подумал, когда увидел у окна?
Ответа для нее не было.
- Недавно узнала, - шептала Аня, - если из гнезда взять в руки птенца и положить его потом обратно, птица к нему уже не вернется. У птенца уже чужой запах. Он обречен на голодную смерть
Как только я провалился в глубокий сон, раздался страшный скрип замерзшей двери. Мы с Аней вскочили в испуге и замерли в ожидании. Было слышно, как человек тяжело ступает на порог, делает несколько неровных шагов по веранде, останавливается глубокий вздох и хриплое: "Ху!" раздается громкий треск - он палкой пробивает лед в оцинкованном ведре, поднимает с пола ведро доносится глухое "гыл-гыл-гыл" - большими глотками хлебает воду со звоном ставит ведро на пол. И только потом открылась дверь.
На свет явился небольшого роста пьяный мужчина в грязном пальто, обросший, без зубов, с синяками на лице. Увидев чужих людей в кровати, он бросился, как зверь, и стал бить палкой, как попало. Я прикрывал руками наши головы, но дед не угомонялся и продолжал нас дубасить.
- Убирайтесь из моей кровати! - орал он.
- Папочка, родной! - кричала Аня в радости, - Ты жив?
- Курва! - захрипел отец. - Отдай баян!
- Папа, я не мама! Это я, твоя дочь Анюта! - Это ты увел ее? - с еще большей злобой бросился на меня отец.
- Не бей его, папа! - Аня прикрывала меня. - Он режиссер! Прости меня, пожалуйста!
- Тимофей Петрович, успокойтесь! - просил я вежливо. - Я муж вашей дочери!
- Убью, падлы! - грозился Тимофей Петрович и взял бутылку с подоконника.
Аня схватила меня за рукав и стала тащить из комнаты. Я едва успел подхватить коробку с фильмом. Мы выбежали на улицу. Отошли подальше от дома и остановились, переводя дыхание. Вокруг лаяли собаки. Аня осмотрелась и осторожно пошла обратно. К дому подошла на цыпочках и посмотрела в окно. Жестом указала мне ждать на этом месте.
Сама же вернулась в дом. Через окно я увидел ее отца - он уже свернулся калачиком и мирно спал в своей кровати. Аня осторожно подошла, поправила ему пальто, села рядом, уткнула голову в его плечо. И тихо заплакала, убаюкивая его.
Мимо пробежала собака, как будто знала, куда ей бежать.
Из дома вышла Аня и плотно закрыла входную дверь.
- Ну ты и влип! - сказала она. - Что мне делать? Куда мне теперь? Это он сегодня трезвый. А завтра, если напьется, точно прибьет. Пошли отсюда!
- Куда?
- Пойдем погуляем
И мы пошли бродить по ночному морозу, что сковал в тишине безлюдный городок. Мы не торопились уйти в тепло, потому что идти было некуда, не к кому и незачем. Под ногами хрустели оцепеневшие веточки деревьев, разбросанные ветром накануне. В окнах домов еще не зажигали свет - значит, до утра еще долго-долго и нам еще идти и идти.
- Давай зайдем к твоим друзьям, - предложил я, постукивая одну индонезийскую туфлю о другую.
- Была у меня подруга, - вспомнила Аня. - Идем!
Мы ускорили шаг и пошли между домами против ветра.
- Подруга верная? - спросил я.
- Она мне верила всегда.
- Покормит? Денег даст?
- Конечно!
Аня вспомнила дорогу, и мы не заблудились - подошли к новой пятиэтажке, вокруг которой еще не убрали строительный мусор.
- Тут было два барака, - расстроилась Аня. - Теперь смотри что Где ее искать?
Чтобы погреться, мы зашли в освещенный подъезд. Под лестницей валялись трубы и мешки от цемента. Пахло краской.
- Посидим на канапе! - Аня первой села на бетонные ступеньки, обхватила руками колени. - Вам чай с вареньем?
- С клубничкой. И ляжем спать.
- Ну, ты! - Аня игриво толкнула меня в плечо.
- Не будем?
- Бу-удем! - пропела она.
Ступенька под нами была холоднее, чем мороз на улице.
- Когда-нибудь будем - сказала она про себя.
Где-то на чердаке жалобно мяукнула кошка. Щелкнул замок, открылась дверь на втором этаже, и сразу показалась овчарка на длинном поводке. Пока вышел сонный хозяин, собака вволю облаяла нас. Кошка умолкла, и мы сбежали оттуда.
В темноте не сразу поняли, что оказались на той же улице.
- Куда идем? - раздраженно спросил я.
- Куда хочешь!
- Что, во всем городе нет другой улицы, нет никого, к кому бы ты могла прислониться? Отвернись! И я, не стесняясь, зашел за столб.
- Больно надо! - в таком же раздражении ответила Аня. - Принципиально нового ничего не увижу. И ты не смотри!
Она подошла к забору.
Стоя у столба под фонарем, я читал объявления. Одно из них заинтересовало, и я оторвал эту бумажку.
- Где эта улица? - спросил я у Ани, когда она вернулась ко мне. - Вот, однокомнатная квартира с удобствами. Хватит мне твоей родни! После таких прогулок мне ампутируют ноги!
- А деньги?
- Сегодня снимем квартиру, отогреемся и поспим. Расчет с хозяйкой назначим на завтра, после четырех, когда поезд "Молдова" будет в пути.
- Аферист!
Я разозлился и ушел вперед. Аня шла по пятам, причитая:
- Как ты можешь обманывать людей? Режиссер несчастный!
- Слушай, ты!
Я резко обернулся и тут же умолк, увидев слезы на ее щеках.
- Ты думаешь, я не хочу тепла? - Аня заплакала. - Мне не себя жалко, мне за тебя обидно. Вытащила парня из поезда, дура
Я вернулся к Ане, обнял и погладил ее голову через шапку-ушанку. Завязал веревочки. Аня смотрела, как будто прислушивалась ко мне. Ее рука поползла по моему лицу, по плечу, по груди вниз, к животу.
- Что это у тебя? - с волнением, с теплым шепотом спросила она.
- Кинофильм.
- А-а Греется?
- Он в тепле.
- Хорошо ему.
- Что делать будем? - серьезно спросил я.
- Ты мужчина - ты и думай!
Она отошла от меня.
- Где кочегарка?
- Туда нельзя. Если папа пришел домой, значит, там все занято. Пойдем к другой подруге. Ее муж - военный летчик. Может, его забрали на сборы и она одна.
- И что?
- Там видно будет. Она повернула в сторону, и я послушно поплелся за ней.
Аня узнала коммунальный дом издалека. Она шла уверенно и тащила меня за руку. Раздавались и другие шумы по городу, но мы слышали только стартер экскаватора, который был похож на рокот мотора самолета.
- А вдруг он уже не летает? - засомневалась Аня.
- Летает, летает! - заверил я.
- Подожди, - сказала она у подъезда. - Вот их окно. Давай кинем снегом. Если летчик дома - сам подойдет к окну, и мы его увидим. Если его нет - Маруська.
- Давай!
Я вытащил из-под пальто коробку с фильмом, отдал ее Ане. Поднял с земли подмерзший снежный комок, прицелившись, точно кинул в окно и попал.
- Не это! - крикнула Аня.
В той квартире загорелся свет, и я побежал за Аней. Вслед мы услышали, как громко, с матом, распахнули окно, и тут же дуплетом раздались выстрелы из охотничьего ружья. Мы бежали, пригнувшись, и с верхушек деревьев на землю сыпались вороны.
На центральном перекрестке мы прыгали на одной ноге. Хорошо согрелись, нам было тепло и смешно. - Знаю, к кому нам нужно было идти ночевать, - переводя дыхание, говорила Аня. - Он много чего мне должен в этой жизни. Вот теперь я бы напомнила ему его обещания, когда в мои пятнадцать лет он подо мной солому постелил Но видишь - первый автобус пошел - Она устало прислонилась к столбу и подняла к небу глаза, чтобы отдышаться.
Я тоже прислонился к столбу.
- Кто он был? - спросил я.
- Работала подсобницей. Он был моим прямым начальником.
Мы дышали и смотрели вверх. Над нами, на столбе, висел репродуктор. Он коротко прохрипел, и из него зазвучал величавый Гимн Советского Союза.
- Кушать хочется, - сказал я.
- Кушать очень хочется, - подтвердила Аня.
- У меня идея! - воскликнул я. - Под звуки гимна рождаются великие идеи! Слушай внимательно! - я пальцем указал на репродуктор. - Страна наша самая величавая и непобедимая. Почему? Потому, что она самая образованная в мире!
- Это я знаю.
- Наш народ хлебом не корми, дай ему приобщиться к мировой культуре. Так вот: сегодня суббота, выходной день. Мы организуем с тобой премьеру фильма и творческую встречу с автором. Входные билеты платные! - от удовольствия я потер ладони. - Где тут у вас центральный кинотеатр? ЦК! На углу кинотеатра "Родина" мы дождались киномеханика. Трудолюбивый на вид, но не очень разговорчивый мужчина внимательно выслушал Аню, которая обратилась к нему по имени и отчеству и представила меня. Я любезно по-здоровался с ним за руку, раскрыл студенческий билет ВГИКа. - Вот, режиссерский факультет! - пояснил я, в то время как Аня уже молчала в стороне. - Знакомство с таким прекрасным городом дало мне возможность общения с вашими замечательными людьми. Они и попросили меня согласиться провести премьерный показ одного из лучших студенческих фильмов, который, между прочим, в фестивальной программе ВГИКа! Вы как профессионал знаете, конечно, с каким успехом наш институт проводит творческие встречи по всей стране. Нас приглашают, ждут и очень любят. И вот случайно со мной оказалась первая и пока единственная копия моего авторского фильма - вот она!
Киномеханик внимательно изучил наклейку на коробке. Все, что было написано на ней, прочитал. Повел бровями так, как поводят люди, когда на их голову неожиданно валятся неприятности.
- Не фальшивая? - осторожно спросил он. - А то, знаете Я член партии.
- ВГИК - это идеологический институт! - пояснил я. - Мы же находимся напротив высшей партийной школы!
- ВПШа? - с восторгом воспринял эту информацию киномеханик. - Тогда другой разговор! Ну что мы стоим на холоде? Пойдемте, товарищи, в будку!
Пока поднимались вверх по крутой железной лестнице, киномеханик уже кокетничал с Аней.
- А вы, мне кажется, артистка! До боли знакомое лицо. У меня хорошая память на лица. Наталия Фатеева?
Аня скромно промолчала.
- Вот как Вы моя любимая артистка детства! - признался киномеханик, поддерживая Аню под локоть. - Когда вам удобно провести с нами встречу про ваше творчество?
- В шестнадцать часов за нами приедет машина, - ответил я за Аню. - Если мы с вами начнем в тринадцать тридцать - программу можем составить таким образом: сорок минут я рассказываю про ВГИК, потом - премьерный показ широкоэкранного фильма. У вас есть насадка на объектив?
- Обижаете! Кинотеатр первой категории!
- Ну а после фильма - обсуждение. Не более часа.
- Я прослежу. Отрублю микрофон, если что!
В кинобудке было тепло и уютно. Стены украшали большие афиши фильмов про Великую Отечественную войну и красные вымпелы. На электроплитке в кастрюле закипела вода. Киномеханик насыпал полпачки чаю в литровую банку - получилась крепкая заварка - и угостил нас чаем с баранками. Пока мы с Аней объедались, киномеханик перемотал кинопленку и вложил ее в специальную кассету для проектора. Внимательно прочитал все, что было написано на конечном ракорде. Было видно, что фильм не вызывает у него никаких подозрений. - А теперь - афиши, товарищи! - с улыбкой скомандовал он.
Киномеханик разложил готовые бланки афиш с красным заголовком
"Кино", тушь в двух баночках и ручки с широкими перьями.
Первую афишу я написал с особенным волнением:
"ВГИК приглашает! Премьера!
"Осенью встречаемся дома" - это фильм о реальной жизни.
В программе: вступительная часть, демонстрация фильма, диспут. Начало В 13 ч. 30 мин. Цена - 30 коп.".
Пока я тщательно выводил все буквы, Аня старалась запомнить текст и знаки препинания. Киномеханик тем временем поинтересовался у Ани:
- Если вкратце, о чем сюжет картины?
- Мир дому твоему! - объяснил я основную идею фильма.
- Успех гарантирован! - отрезал киномеханик.
Мы с Аней бодро шли по городу и, где можно было - на щитах, на заборах, у столовой, на автобусной остановке, - клеили наши афиши. Аня с усердием мазала казеиновым клеем, я с любовью разглаживал первое в жизни приглашение на творческую встречу со мной. Новое, еще неизвестное чувство ответственности сладко тревожило душу. Мы обошли не только центральную часть, побывали и на рабочих окраинах, где живет простой народ. В том районе Аня почему-то прятала лицо, когда кто-то мимо проходил.
Заинтересованным лицам я устно излагал программу творческой встречи и лично приглашал на свою премьеру. Люди согласно кивали и уходили, ускоряя шаг. Я предполагал, что они бегут домой переодеться, торопятся купить цветы.
- Двенадцать уже, - волновался я.
Аня с любовью смотрела на меня.
- В четыре поезд? - с улыбкой спросила она.
- Первый - в шестнадцать двадцать две.
- А второй? По вчерашнему расписанию - поздно ночью?
- Да, - догадываясь, тихо сказал я. - После премьеры - сначала в ресторан. Потом
- Я не против - Аня смущенно отвернулась.
Зал кинотеатра был на пятьсот двенадцать мест. Кассирша была отозвана из дома и уже была на рабочем месте. Горела люстра. Я долго выбирал для Ани место и решил посадить ее в проходе, в центре зала, где было достаточно пространства, если она пожелает во время просмотра свободно закинуть ногу на ногу. Усадив Аню, я снял с себя пальто и положил его на сиденье, слева от нее.
- Скажешь - это место занято, - попросил я. - После выступления я спущусь со сцены в кинозал по ступенькам, подойду к тебе и сяду рядом.
- Ой, я умру! - засмущалась Аня.
- Пойду распоряжусь, чтоб на эти два места билеты не продавали.
Пока меня не было, Аня поискала за кулисами и нашла метелку. Подмела кожуру от семечек сначала вокруг наших мест, потом всю дорожку до самой сцены. Когда я вернулся в зал и нашел ее за этим занятием, сильно возмутился.
- Анна, я прошу тебя!
Аня послушно прибрала метелку и довольная села на свое место. На часах уже было тринадцать десять. Я не мог скрывать свое волнение и ходил по залу, поднялся на сцену, для пробы звука стукнул пальцем по микрофону. В окошке кинобудки тут же появилось лицо киномеханика. Он высунул голову через дырку для проекции и в отличном настроении доложил обстановку:
- Все децибелы на рабочем месте!
Я с благодарностью кивнул и отрепетировал проход от сцены до места в кинозале рядом с Аней.
- Не волнуйся ты так! - попросила Аня и стряхнула с моих плеч пылинки.
Я вышел на улицу, чтобы лично встретить приглашенных гостей. Было солнце, было уже тринадцать двадцать пять, а по направлению к кинотеатру не было никакого движения. Редкие люди проходили мимо и несли с базара картошку и разные другие продукты. Подошел киномеханик и предложил закурить. Я, как будто ничего не происходит, с подчеркнутой заботой сделал ему замечание:
- Почему раздетыми вышли?
- Пока ни один билет не продан. Будем ждать?
- Подождем, - согласился я.
Мы курили и молча смотрели на город.
Мимо прошел молодой человек с приемником "Спидола" с вытянутой набок антенной - из него громко звучала эстрадная музыка. На его брюках внизу болтался широкий клеш - клин открывался композицией из желтого плюша и розового шелка с оборочками. Он двигался навстречу девушке, которая ждала его, сидя под деревом в окружении других парней, одетых попроще. Потом прошел человек в сопровождении трех бездомных собак.
- Михалыч! - громко позвал его киномеханик. - Приобщиться к культуре не желаем?
- С утра тяжело! - ответил человек.
- Да, - согласился киномеханик, - такие мероприятия нужно проводить вечером. Тогда и народу побольше. Ладно, подождем.
Я остался один. Было неловко возвращаться в пустой кинозал.
Но скоро я замерз и вернулся туда. Аня переживала - ей, видно, было стыдно за своих земляков. Еще некоторое время мы просидели молча, каждый в своих раздумьях, пока не раздалось эхо по пустому залу:
- Алё! - в другой тональности прозвучал раздраженный голос киномеханика. - Долго ждать?
- Вы как считаете? - послушно вскочил я.
- Чего мне считать? Уже начало третьего!
Я посмотрел на Аню - она чуть не плакала от обиды. В ее глазах были сочувствие, нежность, любовь.
- Начинаем! - распорядился я.
Пока угасала люстра, я успел закрыть входные двери и повесить на них большой крючок. Убрал со сцены стойку с микрофоном и сел на свое место рядом с Аней. Нервно включился проектор. Когда в темноте засветилось цветное полотно, я взял в свои ладони теплую руку Ани. Зазвучала музыка, и на экране появилась осень во всей ее красе в далекой молдавской деревне. По переулку вниз, ведомая двумя волами, медленно катилась телега, полная корзин с виноградом. Рядом с волами, чуть прихрамывая, шел пожилой крестьянин. С другой стороны телеги шел молодой человек в потертых джинсах и красной, с засученными рукавами, битловке. Первый кадр был длинный и неспешный, чтобы зритель мог окунуться в атмосферу деревенской осени с ее тишиной и первым листопадом В отражении кинематографического света лицо у Ани преобразилось.
Ее волосы - теперь в натуральном цвете - мягко спадали на плечи, плавными были линии ее шеи и груди. Она забыла про меня совсем - вокруг нее сейчас была далекая теплая осень, на ее ладони падали желтые листья, она слышала прощальный крик летящих по небу журавлей В крестьянском дворе отец и сын переворачивали полные корзины - из них красиво сыпался спелый виноград. Попадая в дробилку, виноград превращался в пенистый, сладкий сок и в отблесках солнца стекал в широкую кадку
На лице Ани - добрая, наивная улыбка, ей было хорошо там, где она сейчас, - в далекой красивой жизни, там, где она еще никогда не была На закате дня, когда вино уже было разлито по бочкам, отец проводил своего городского сына. Он остался у открытых ворот, а сын пошел по переулку вверх. "До осени, отец!" - были последние слова, и по экрану поплыли финальные титры и надпись: "Конец фильма". Включился дежурный свет - тусклые лампочки осветили четыре стены пустого кинозала. Я встал. Звонко хлопнуло сиденье из сухой фанеры. Аня продолжала смотреть на погасший экран. Она еще пребывала там, где золотая осень, где тихий двор с крестьянским укладом, где мирные люди живут и почитают ближнего своего
В дырке для проекции появилась взлохмаченная голова киномеханика.
- Слышь?! Забирай свою хуню!
Я как будто бы не слышал это, стал надевать холодное пальто. Аня, собравшись в комок, продолжала молча сидеть. Она не поднимала глаз - ее ничто не тревожило, ей было ни до кого сейчас.
- Освобождайте! - громко поставил точку киномеханик.
Аня резко вскочила, чтобы ответить, но головы киномеханика уже не было в той дыре. В будке выключился свет. Потом, на улице, с грохотом и звоном покатилась вниз по железным ступенькам моя коробка с кинопленкой.
Мы с Аней стояли на перекрестке у нашего столба под куполом репродуктора. Передавали симфоническую музыку. Мимо проходили незнакомые люди, лениво проехала телега с колесами от вертолета. Когда показался дежурный милицейский газик, Аня отвернулась от него и пошла вперед, кивком головы подзывая меня. Она не поднимала глаз, ее как будто не было рядом.
Последние улочки города незаметно растворились в снегу, и мы оказались на знакомой тропинке, идущей мимо шоссе. Молча свернули в лес. Зелеными были сосны на белом снегу, и эту красоту звоном колокольчика воспевали игривые синички. Я смотрел на деревья, Аня - вперед, в одну только точку - туда, где кончается лес. Там, над кирпичным строением вокзала, на фоне неба, черным силуэтом выделялся высокий громоотвод.
Мы приблизились к пустому перрону. На круглых часах щелкнула стрелка и двинулась вверх - было четыре часа пополудни. До поезда оставалось двадцать две минуты. Аня неожиданно вздохнула, обернулась ко мне и решительно сказала:
- Стой здесь!
- Я?
- Ты не уходи! Ты жди меня здесь!
- А ты куда? - растерялся я.
- Тебе покушать надо!
- Не надо
- Надо! - Ее глаза были полны слез. - Тебе денег надо дать!
- Куда ты уходишь? Подожди!
- Ты - тот парень на перроне - она пятилась назад. - Помнишь?
- Не уходи!
- Это ты опоздал
Аня кивала головой, натянула шапку, отвернулась и побежала.
Я смотрел ей вслед - она убегала от меня, и убегала так, чтобы я ее никогда не догнал. Ее руки болтались пустыми рукавами, ноги в стоптанных сапожках скользили и разъезжались по сторонам, и казалось, вот-вот она споткнется и упадет. На ее сгорбившейся спине болтался оторванный хлястик, как подбитая птица, летящая с одним крылом
В ожидании Анны, оцепенев совсем, я послушно стоял на холодных сквозняках перрона и смотрел в сторону леса. Но Аня не вернулась оттуда. Металлический голос в динамиках объявил о прибытии на путь пассажирского поезда "Кишинев-Москва" и попросил соблюдать осторожность при посадке в вагон.
Поезд остановился. Передо мной стоял семнадцатый вагон. Двери открыла молодая проводница и спустила лесенку на перрон. Я подошел, поздоровался, предложил оставить ей студенческий билет до расчета за дорогу. Она с доверием пустила меня в вагон. И поезд через одну минуту медленно, с тяжелым скрипом отъехал от пустого перрона и, как во сне, увез меня обратно в Москву
www.kinoart.ru
12-2003
