Военная доктрина России

О ней размышляет в интервью «НГ» первый заместитель министра обороны РФ Андрей Кокошин.

(Независимая газета, № 102, 03.06.1993 г.)

Андрей Афанасьевич Кокошин (р. 1945) уже более года, будучи гражданским человеком, занимает пост первого заместителя министра обороны РФ. Но вырос он в потомственной военной семье. Окончил МВТУ имени Баумана, став специалистом по радиоэлектронике. До поступления в МВТУ работал токарем в авиационном КБ Яковлева. Член-корреспондент Российской академии наук. Занимался исследованиями на стыках проблем военной стратегии и внешней политики, промышленной и военно-технической политики. Автор, в том числе, таких широко известных среди специалистов в нашей стране и за рубежом работ, как «Ядерное оружие и стратегическая стабильность», «Курская битва в свете современной оборонительной доктрины», «Космическое оружие: дилеммы безопасности» и др.

— В последнее время в раз­личных инстанциях вновь поднимается вопрос, так имеет Россия военную доктрину или нет? Что вы можете сказать по этому поводу?

— Прежде всего хотел бы отметить, что у нас есть некий российский синдром — вера во всеобъемлющий документ, который сразу даст ответ на все мучающие нас проблемы. Если более предметно подойти к понятию «военная доктри­на», то надо иметь в виду, что в СССР была разработана те­ория военной доктрины, но такого всеобъемлющего доку­мента не было, даже в самом суперсекретном варианте. Ни военная доктрина Советского Союза, ни военная доктрина Российской империи в виде специального документа ни­когда не принимались. Нака­нуне первой мировой войны император Николай II, по ав­торитетному свидетельству одного из очевидцев, как-то просто заявил генералу Янушкевичу, что военная до­ктрина состоит в том, чтобы «исполнять все то, что я при­кажу».

Как официальный документ существовала лишь принятая в 1987 г. «Военная доктрина Варшавского Договора», ко­торая носила прежде всего по­литический характер, хотя имела и определенный воен­но-стратегический смысл. Но попытки разработать «единую военную доктрину» нашего государства неоднократно предпринимались. Причем это понятие в разное время и трактовалось по-разному. До революции доминировала сравнительно узкая, чисто во­енная трактовка понятия «во­енная доктрина». Были попыт­ки и более широкого толкова­ния. Они в наиболее рельеф­ном виде проявились после революции и гражданской войны. Здесь прежде всего хотелось бы выделить опреде­ления, предложенные в 1922 г. Михаилом Васильевичем Фрунзе. Понимание структу­ры содержания военной док­трины, которые предложил Фрунзе, легло в основу целого учения о ней, которое живет в наших умах и по сей день. Он выделил, в частности, полити­ческую и военно-техническую (или военную) стороны воен­ной доктрины.

Предложения Фрунзе так и не были приняты, а после его смерти термин «военная док­трина» в советской военной литературе не упоминался вплоть до начала 60-х годов.

В то же время военная доктрина де-факто всегда имелась практи­чески в любом государстве. Она в основном представляла собой со­вокупность документов правитель­ства и военного ведомства, имею­щих и определенное материальное воплощение. Это и мобилизацион­ный план для вооруженных сил на случай войны. Это и план мобили­зации для промышленности, планы стратегического сосредоточения и развертывания, планы операций на начальный этап войны и т.п. Другое дело — насколько они, эти планы, увязаны друг с другом единой мыс­лью, насколько они соответствуют подлинным интересам государства и его возможностям, в какой степени они базируются на правильном предвидении военно-политической и военно-стратеги­ческой обстановки.

У любого государства имеется и то, что мы именуем политической частью военной доктрины, в кото­рой в концентрированном виде вы­ражается отношение его руковод­ства к политическим целям исполь­зования вооруженных сил и т.п.

Со времен Сталина в СССР по­литическая сторона военной док­трины в открытом варианте фор­мировалась в выступлениях гене­рального секретаря ЦК КПСС на пленумах или съездах партии, а то и в отдельных речах. При этом во многих случаях надо было уметь читать между строк или быть по­священным в святая святых, чтобы понимать, что реально стояло за публичными декларациями.

Но сейчас вопрос о необходи­мости разработки и принятия во­енной доктрины зафиксирован в «Законе об обороне», принятом в октябре 1992 г. Министерство обо­роны и Генеральный штаб уже внесли немалую лепту в ее разра­ботку.

— На какой же стадии сегодня находится разработка военной доктрины России?

— Министерством обороны и Генеральным штабом проведена очень трудоемкая рабо­та по определению структуры и со­става вооруженных сил в новых условиях. В соответствии с закона­ми Российской Федерации разра­ботаны и утверждены новые опе­ративные планы. Минобороны представило в начале нынешнего года в правительство новые исход­ные данные д\я пересмотра всего мобилизационного плана для про­мышленности, что является столь же необходимым делом, сколь и трудоемким. По-видимому, впер­вые в наших вооруженных силах сформулирована цельная военно-техническая политика, представ­ленная в виде соответствующего документа. В конце декабря прош­лого года Министерством обороны утверждены основы программы вооружений до 2000—2005 гг. В действии план перехода к армии той численности, которая опреде­лена «Законом об обороне», — 1,5 млн. человек. Этот переход осу­ществляется не механически, а со значительными структурными из­менениями, требующими огром­ной, трудоемкой работы Генераль­ного штаба, главкоматов видов во­оруженных сил, кадровой службы, службы тыла, службы строительст­ва и расквартирования Министер­ства обороны. Так что военное ве­домство свою часть работы в раз­работке военной доктрины в значительной мере выполнило. Но еще раз хотел бы отметить, что во­енная доктрина в ее устоявшемся у нас понимании — это не только планы и установки для военного ведомства — это принципы и про­грамма деятельности всего госу­дарства в оборонной сфере.

Идет и кропотливая повседнев­ная работа по реализации этих планов. Здесь мы сталкиваемся с острейшими проблемами, часто далеко выходящими за пределы во­енного ведомства. Это относится прежде всего к укомплектованнос­ти войск. Недавние решения ВС по приостановке действия ряда статей Закона «О воинской обязанности и военной службе» несколько улуч­шили возможности для этого, но, на наш взгляд, неадекватны остроте и глубине этой проблемы.

— Какая перспектива ждет сочетание собственных усилий России по обеспечению военной безопасности с коллективными усилиями, прежде всего стран ближнего зарубежья?

— Потребности в обеспечении безопасности в ее широкой трак­товке являются, на мой взгляд, важным стимулом к реинтеграции государств бывшего Советского Союза вокруг Российской Федера­ции — поначалу, возможно, на ко­нфедеративной, а затем и на феде­ративной основе.

Прошедший после распада Со­ветского Союза период, как никог­да остро, показал не только эконо­мическую взаимозависимость всех бывших советских республик, но и значительную духовную и куль­турную общность народов нашей страны, складывавшуюся столети­ями, в том числе и через конфлик­ты, взаимные обиды, но и через об­щие трагедии.

— В конце 1991—начале 1992 года, до вашего прихода в военное ведомство, группа руководителей оборонной промышленности, ге­нералов и адмиралов в отставке разрабатывала под вашим руко­водством документ «Основы во­енной политики и военной док­трины Российской Федерации». Сейчас, после года пребывания на посту первого заместителя ми­нистра обороны, считаете ли вы, что эта работа представляет практическую ценность?

— Не преувеличивая значение проделанной работы, я бы оценил ее как весьма небесполезную. Воз­можно, ее основной смысл был в том, что над этим документом вместе работали и творцы оружия, и ведущие системщики, и опытные генштабисты — специалисты по стратегии, оперативному искус­ству, и военные, и гражданские ис­торики. Таким содружеством авто­ров, соответствующим прагмати­ческим, профессиональным духом наша разработка значительно от­личалась от того, что производи­лось в этот же период времени на свет рядом других групп, в ряде ко­торых, кстати, мне безоснователь­но приписывалось участие. Дово­льно подробно мы разрабатывали, в частности, не только военно-стратегические аспекты предот­вращения войны, но и типологию потенциальных войн и вооружен­ных конфликтов, оценивали степень их вероятности, весь воз­можный спектр военно-политиче­ских вызовов национальной безо­пасности России. Отсюда делался ряд практических выводов для программ вооружений относите­льно пропорций между различны­ми системами и подсистемами во­оружений. В частности, мы под­черкивали необходимость всемер­ного развития систем разведки, целеуказания, связи, боевого уп­равления. Мы особо отмечали не­обходимость развития сил быстро­го реагирования и сил быстрого развертывания, способных дейст­вовать по любым азимутам, сил, соответствующим образом осна­щенных и дислоцированных. Ана­лиз развития вооруженных сил Советского Союза показал, что на протяжении десятилетий оно было направлено главным образом на то, чтобы быть готовыми к наименее вероятному типу войны — третьей мировой с массированным исполь­зованием ядерного оружия. К ло­кальным, сравнительно маломас­штабным войнам, которые более вероятны, мы были подготовлены значительно хуже. Имелось в во­оруженных силах СССР, при всей их мощи, огромных достижениях оборонной промышленности и на­уки, немало снижающих боевую и политическую эффективность дисбалансов, которые мы вскрыли в этом исследовании.

— Какова все же суть приме­нения военной силы в современ­ных условиях?

— Сколько-нибудь крупные межгосударственные вооружен­ные конфликты, войны возникают в условиях сохраняющегося состо­яния ядерного пата, в той или иной мере находятся под воздействием ядерного фактора. Хоть характер воздействия этого фактора на международные отношения, на ха­рактер военных конфликтов после завершения холодной войны значительно изменился, постоян­ная угроза перерастания «боль­шой» обычной войны в ядерную во многом определяет и масштаб тех политических целей, которые ре­шаются в ходе вооруженного кон­фликта, а также способы примене­ния военной силы. В какой-то мере можно говорить о том, что военное дело перешло преимущественно от сокрушительных ударов боевой палицей или рассекающих ударов двуручным мечом к уколам рапи­рой с действиями избирательного, свойства. Эти действия, если они направлены умелой, натрениро­ванной рукой, могут с не меньшим эффектом вывести из строя про­тивника. Стремление к обладанию высокоточным оружием во многом сегодня определяется потребнос­тями нового типа войны со сравни­тельно ограниченными, строго вы­веренными целями и с соответ­ствующим новым пониманием термина «победа». Наличие такого оружия в достаточном количестве определяет и потенциал сдержива­ния агрессии.

Предотвращение войны, срыв замысла потенциального агрессора — это тоже, кстати, «победа», при­чем, как правило, ее лучший вариант.

Но не надо и забывать, что высо­коточное оружие весьма дорогое, требует длительной и продуманной подготовки не только операторов, но тщательной отработки ин­фраструктуры, обеспечивающей его реально эффективное приме­нение.

— Из ваших рассуждений следует, что вы с каким-то осо­бым вниманием относитесь к по­нятию «победа»...

— Безусловно. О ней можно еще говорить и как о том или ином же­лаемом с политической и военной точек зрения результате конфлик­та. Понятие «победа» вообще часто очень плохо прорабатывалось и на военно-политическом, и на воен­но-стратегическом уровнях, хотя именно на него неоднократно об­ращали внимание такие выдаю­щиеся военные мыслители, как Сунь Цзы, Клаузевиц и Свечин.

Суть обеспечения победы лежит прежде всего в воздействии на психологию противной стороны - индивидуальную, коллективную, массовую. Сунь Цзы в VI веке до нашей эры писал, что для обе­спечения военной победы необхо­димо «сеять раздор в стане врага, нарушая все, что упорядочено, расстраивая все, что организова­но...». Для достижения реальной победы необходимо хорошо знать не только вооруженные силы про­тивостоящей стороны, но и ее го­сударственно-политическую сис­тему, реально функционирующие механизмы принятия решений, особенности мышления и реакций государственных и военных руко­водителей и многое другое. Если война коалиционная, то необходи­мо трезво относиться к своим со­юзникам, глубоко понимать соот­ношение общих и частных интере­сов членов коалиции. При этом следует отдавать себе отчет в том, что совокупная боевая сила коали­ции, как правило, как учил Свечин, всегда меньше арифметической суммы возможностей входящих в нее стран. Формирование военной коалиции обычно прежде всего опять же предназначено для реше­ния политических задач.

Сегодня после эпохи, в которую доминировала идея стратегии пол­ного сокрушения противника пре­жде всего в физическом смысле, мы должны постоянно иметь в виду, что любой вооруженный конфликт в гораздо большей степени, чем прежде, есть очень тонкое со-1 четание не только чисто военных , мер, но и мер политических, пропагандистских.

В этом, кстати, заключается один из главных уроков операции «Буря в пустыне», на который, к сожале­нию, мало кто обратил внимание. В большинстве своем наблюдатели оказались под впечатлением при­менения высокоточного оружия, демонстрируемого на экранах те­левизоров. И у многих из них скла­дывалось впечатление, что вся во­йна свелась к применению высо­коточного оружия. На деле же эта операция была сложным сочетани­ем целого ряда многоходовых ко­мбинаций в политико-дипломати­ческой сфере с собственно боевы­ми действиями. Каждый удар, каж­дая военная акция тщательно обе­спечивались и политически, и про­пагандистски, просчитывалось психологическое воздействие уда­ров и на иракскую армию, и на на­селение страны, на ее лидеров, и на международное сообщество.

— А что же из этого следует для Вооруженных сил России?

— Применительно к военной до­ктрине России, к ее военной и тех­нической составляющим мы долж­ны планировать оснащение наших вооруженных сил таким оружием, чтобы оно обладало и значительной способностью психологического воздействия. Высокоточное ору­жие различного назначения, раз­личных диапазонов является одним из основных приоритетов военно-технической политики Российских вооруженных сил. И у нас есть здесь неплохие достижения.

В условиях, когда стоит задача подготовки к отражению агрессии, как к сложному политико-военно­му явлению, более глубоко и мно­гомерно следует рассматривать во­прос о подготовке государства к войне. Нам во многом по-новому приходится строить отношение граждан к армии, к использованию военной силы, к готовности насе­ления поддерживать военно-сило­вые акции по защите жизненно важных интересов России и ее со­юзников, их легитимность в глазах народа.

В настоящее время правовые рамки применения вооруженных сил определяются прежде всего российским «Законом об оборо­не». Наличие такой правовой базы является одним из важных элемен­тов деятельности вооруженных сил в демократическом государст­ве.

— Каково, по вашему мнению, значение для нашей страны опы­та войны в Афганистане?

— Его значение для нас ис­ключительно велико. Важно и то, что ныне в руководстве вооружен­ных сил немало «афганцев», которые реально знают, что такое война, причем во­йна тяжелая, затяжная, тесно пе­реплетенная с политикой. Наличие такого практического опыта способствует выработке в Минис­терстве обороны и Генеральном штабе, в вооруженных силах в це­лом трезвого подхода к различным формам применения военной силы в конфликтных и кризисных ситу­ациях.

Это явилось, на мой взгляд, од­ним из важнейших факторов, обе­спечивших успех деятельности российских миротворческих сил в Молдове и в Южной Осетии. И это не только наша оценка, но и оценка многих авторитетных зарубежных профессионалов.

— Что вы можете сказать о приоритетах в развитии воору­жений и военной техники в соот­ветствии с военной доктриной России?

— В настоящий день мы имеем, например, четкое представление о том, какие стратегические ядерные силы нам нужны и какие мы можем иметь, вплоть примерно до 2010 го­да. При этом значительный упор мы сейчас делаем на развитие средств    боевого управления, средств предупреждения о ракет­ном нападении, на системы контр­оля космического пространства. Их оптимальное развитее повыша­ет реальную эффективность ядер­ного сдерживания.

В нашей долгосрочной програм­ме вооружений повышенное внимание уделяем и развитию ко­мплексов высокоточного оружия различных диапазонов, призван­ного быть и средством сдержива­ния агрессии и нанесения пораже­ния агрессору на континентальных и морских театрах.

В качестве специальной приори­тетной программы мы выделили вопросы экипировки бойца, повы­шения его защищенности и эф­фективности на поле боя, в такти­ко-технические требования новой и модернизированной техники требуем закладывать повышение качества оборудования боевых по­стов, их эргономичность, на что у нас традиционно обращалось явно недостаточно внимания.

Особого внимания, концентра­ции усилий требует и проблема связи в тактическом звене. Нужда­ются в значительном качественном улучшении системы обработки и отображения информации и целый ряд других направлений.

— Теперь, если не возражаете, давайте поговорим о проблемах военной промышленности, обо­ронного заказа. Из бесед извест­но, что одним из факторов, не позволяющим руководителям оборонных предприятий вплот­ную заняться реорганизацией производства, является отсут­ствие ясности в отношении пер­спектив оборонного заказа. Как вы оцениваете эту ситуацию?

— В целом ситуация оборонного комплекса продолжает оставаться весьма сложной. Всем нашим го­ловным предприятиям, выполняю­щим оборонный заказ, мы такую перспективу выдали до 1995 г. включительно еще осенью прош­лого года на основе тех экономиче­ских ориентиров, которые получи­ли от правительства. Но этого, ко­нечно, мало. Главная беда состоит в том, что у нас крайне расстроен го­сударственный механизм финан­сирования оборонного заказа. Да­же после утверждения бюджета. Уже сейчас ясно, что такая по­лноценная программа требует рос­та ассигнований на вооружения и военную технику и особенно на НИОКР, разумеется, строго выве­ренного. Министерство обороны завершает работу над детальной долгосрочной программой воору­жений —до 2000—2005 гг., которая предусматривает соответствую­щий запрос в правительство и ВС. Огромные усилия уходят на то,  чтобы сохранить все самое ценное, что мы имеем в оборонной про­мышленности и науке как для во­енного, так и для гражданского производства на оптимизацию ис­пользования тех очень ограничен­ных средств, что мы сейчас получа­ем на оборонный заказ. Мы размещаем оборонный заказ на меньшем количестве КБ, на меньшем количестве предприятий, чтобы повысить его рентабель­ность, прибыльность. Например, строительство всего атомного под­водного флота мы вынуждены со­средоточить на одной верфи — на Севмашпредприятии. Весь заказ на самоходную 152-миллиметровую артиллерию мы тоже отдаем одно­му заводу — Уралтрансмашу, у ко­торого есть сильное КБ, способное обеспечить перспективу развития данного вида техники.

— Какие социально-экономи­ческие проблемы оборонной про­мышленности вам на сегодняш­ний день представляются наибо­лее важными?

— Проблем много, но среди них выделил бы прежде всего обе­спечение как минимум равных ус­ловий труда для работников, заня­тых исполнением оборонного за­каза по сравнению с теми, кто на тех же предприятиях производит гражданскую, не госбюджетную продукцию. Важным было бы, в частности, увеличение количества минимальных зарплат, не облагае­мых налогом, для людей, выполня­ющих госзаказ, с четырех до вось­ми с компенсацией в соответству­ющие статьи оборонного бюджета. Необходимо также повысить ре­нтабельность оборонного заказа, которая имеет фиксированную ве­личину.

Очень остро стоит проблема со­хранения сложной кооперации при производстве систем воору­жений.

Если она не будет решена, то мы можем утратить уникальную способность, национальное досто­яние — производить сверхслож­ные системы. Это могут в 5—6 странах мира, что сегодня является одним из краеугольных камней мо­гущества страны как в военном, так и в ее промышленно-экономичес-ком измерении.

— Наша экономика всегда на­ходилась под прессом ВПК. Не начнет ли сейчас уже Миноборо­ны РФ определять всю экономи­ческую политику страны?

— Конечно, нет. Мы на это не претендуем, да и не в состоянии этого сделать. У нас очень сократился объем оборонного заказа, это было падение на 65—68% по сравнению с 1991 годом, поэтому сам физический объем оборонной продукции, оборонного производства настолько резко снизился, что об этом не может быть и речи. Произошел переход нашей промышленности в совершенно новое состояние. Причем это было сделано по-российски — одним махом! Если у нас ранее была явная избыточность военного производства и военно-промышленный комплекс потреблял чрезмерно много ресурсов — и интеллектуальных, и материальных, и финансовых, то теперь все пошло прямо в противоположную сторону. И одна, например из моих основных задач — выйти на оптимум, отвечающий прежде всего общим интересам, потребностям гражданского общества и демократического государства, peальным нуждам вооруженных сил.! Вот как найти этот оптимум? Это тяжелейшая задача, которой мы занимаемся денно и нощно. При этом Вооруженные Силы должны самым внимательным образом учитывать интересы промышленности. Если мы не будем этого делать, то потеряем оборонное производство. И мы заказываем оружие, исходя не только из своих потребностей, но и с учетом интересов промышленности. Но не так, как это было раньше, когда Вооруженным силам часто навязывалось то, что не было для них первоочередной потребностью, не было полностью готовым.

Мы в прошлом получали зачастую неотработанные системы, которые принимались на вооружение под давлением промышлен­ности, государственных и партий­ных структур. Особенно характер­но это было для флота, когда сдава­лись корабли не в боеготовном со­стоянии, и еще по 2—3 года после «сдачи» сотни и тысячи заводских рабочих, инженеров, ученых дора­батывали их, хотя они официально уже были приняты на вооружение и на них находились команды.