Задача предотвращения эскалационного доминирования

Проблему обеспечения стратегической стабильности не­обходимо рассматривать не только в плане предотвращения ядерной войны, но и в контексте проблемы недопущения эс­калационного доминирования другой стороны в условиях острого политико-военного кризиса, особенно способного перерасти в ядерный конфликт[1].

Следует иметь в виду, что теория и прикладные вопро­сы эскалации кризисов и конфликтов с явно выраженным военно-силовым вектором уже на протяжении нескольких десятилетий отрабатываются в США в масштабах, намного превосходящих то, что делалось и делается в этом плане в на­шей стране.

Одним из важных этапов в разработке этой проблемати­ки был выход в свет фундаментальной работы Германа Ка­на (выходца из «РЭНД Корпорейшн», позднее создавшего собственный Гудзоновский институт) «Об эскалации» (1965), которая была результатом серии его исследований по заказу военного ведомства США. В этом труде прежде всего при­влекла внимание специалистов разработанная Каном «лест­ница эскалации» в кризисной обстановке, состоявшая из 44 «ступеней» и из шести «порогов»; верхним из этих «поро­гов», после 38 «ступени» эскалации, было начало нанесения ядерных ударов по городам противника[2]. С учетом такого рода разработок несколько десятилетий назад была разрабо­тана система поэтапного повышения степени боеготовности Вооруженных сил США; манипулируя этими степенями бое­готовности, высшее государственное руководство США, в том числе, способно «посылать сигналы» своему оппоненту (а так­же своим союзникам и международному сообществу в целом) относительно своих намерений в политико-военном проти­востоянии в ходе международно-политического кризиса.

Система различных степеней готовности вооруженных сил США в зависимости от конкретной политико-военной и воен­но-стратегической обстановки разрабатывалась в этой стране еще в 1950-е гг.; тогда и были заложены базовые элементы этой системы, действовавшей и в последующие десятилетия.

В обычных мирных условиях американские вооруженные силы в соответствии с этой системой находятся в состоя­нии ДЕФКОН-4. Переход на ДЕФКОН-3 означал, как пра­вило, готовность частей и соединений для получения прика­зов; ДЕФКОН-2 уже означал их готовность к ведению боевых действий и ДЕФКОН-1 — полное сосредоточение и разверты­вание для боевых действий. Американские специалисты отме­чают, что переход на ДЕФКОН-3 означает, например, приме­нительно к стратегическим подводным лодкам, их готовность покинуть места базирования и уйти на глубины различных акваторий Мирового океана; они дожидаются приказов, ко­торые должны пройти в соответствии с ДЕФКОН-3.

Силы и средства стратегического авиационного командо­вания США (тяжелые бомбардировщики и МБР) в прошлом веке, как правило, находились в мирное время в положении ДЕФКОН-4, в то время как подавляющая часть сил общего назначения находилась в состоянии ДЕФКОН-5.

Отмечается, что в ходе Карибского кризиса в октябре 1962 г. стратегическое авиационное командование США пе­решло на ДЕФКОН-2, в то время как у большей части сил и средств в Европе, где противостояли друг другу наиболее мощные группировки сил общего назначения (плюс тактиче­ское и оперативно-тактическое ядерное оружие со средствами доставки), уровень готовности был ДЕФКОН-3 и ниже[3].

Среди специалистов по мировой политике широко извест­но, что одним из примеров такой демонстрации силы были действия США в ходе арабо-израильской войны на Ближнем Востоке в октябре 1973 г. Внезапно вооруженные силы были переведены из состояния ДЕФКОН-5 и ДЕФКОН-4 в со­стояние ДЕФКОН-3. К переброске в район конфликта стала готовиться 82-я аэромобильная дивизия США в Форт-Брагге; 60 тяжелых бомбардировщиков Б-52 были переброшены с о. Гуам на базы континентальной части США в порядке по­вышения степени боеготовности сил стратегического авиаци­онного командования США; на усиление американских ВМС в районе конфликта из Западного Средиземноморья была на­правлена в Восточное Средиземноморье авианосная ударная группа (АУТ) во главе с авианосцем «Франклин Делано Ру­звельт» (в добавление к уже имевшейся в восточной части Средиземного моря АУГ во главе с авианосцем «Индепен­денс»). Еще одна АУГ во главе с авианосцем «Джон Ф. Кен­неди» была направлена в Средиземное море.

Киссинджер, добившийся этого решения СНБ (по каким-то причинам на этом заседании отсутствовали и президент США, и вице-президент), впоследствии утверждал, что он хо­тел только того, чтобы такие действия США были отмечены советской разведкой и были доложены руководству в Моск­ве; однако через несколько часов это решение СНБ было уже предметом передовиц в американских газетах. Это, по мне­нию Киссинджера, серьезно осложняло обстановку, ослабило перспективы договориться с советским руководством о том, чтобы оно отступило с занятых ранее политико-дипломати­ческих позиций (советская сторона предлагала направить для разъединения воюющих сторон и советские, и американские войска одновременно).

Как стало известно позднее, далеко не все участники за­седания СНБ (совместно с Вашингтонской группой специ­альных действий — ВГСД) поддерживали идею повышения боеготовности вооруженных сил США, считая ее, в частно­сти, неоправданной с политико-военной точки зрения. Но для Киссинджера (и поддержавшего его решение Никсона) это было важно для осуществления политике-дипломатического давления на советское руководство, в целях оттеснения Москвы с занятых ранее позиций.

Подобные действия были предприняты ради того, чтобы ог­раничить масштабы воздействия СССР на ход развития данного кризиса, чтобы в его результате доминирующую роль, по крайней мере, в этом сегменте ближневосточного узла, играли США. Нельзя не отметить, что во многом эта задача Вашингтоном была тогда решена. (Состояние повышенной боеготовности для вооруженных сил США, как это, в частности, отмечал в своих мемуарах А. Ф. Добрынин, было очень быстро отменено.)

Эскалации демонстрации силы со стороны Соединен­ных Штатов не помешало в тот момент ни общее состояние разрядки в советско-американских отношениях, ни то, что в 1972 г. в Москве весьма успешно прошла встреча на высшем уровне между Л. И. Брежневым и Р. Никсоном, были подпи­саны важнейшие соглашения по ограничению стратегических вооружений, включая Договор по ограничению систем ПРО. Не помешал этому и состоявшийся летом 1973 г. второй сам­мит Брежнев—Никсон в США, который в целом политически закрепил результаты, достигнутые в 1972 г.

Реакция советской стороны на такие действия США в чи­сто военном плане, как отмечают американские авторы, была сравнительно умеренной...

Один из крупнейших отечественных дипломатов А. Ф. Доб­рынин писал в своих исследованиях-мемуарах, что «это был серьезный политический кризис, но угрозы какого-то пря­мого военного столкновения между нами не было». Продол­жая, Добрынин отмечает, что «так по крайней мере оцени­вали обстановку в Москве, которая не принимала со своей стороны каких-либо особых мер по повышению боеготовно­сти советских вооруженных сил, тем более стратегических, в ответ на американские действия»*. Позднее, как пишет Добрынин, и Киссинджер, и Никсон оправдывались в бесе­дах с ним за меры США по повышению степени готовности вооруженных сил США в октябре 1973 г., о чем, разумеется, Добрынин докладывал высшему советскому руководству.

На такое поведение Москвы, по-видимому, повлияло то, что, как пишет Добрынин, в Кремле осознавали, что возмож­ности для усиления позиций СССР на Ближнем Востоке у на­шей страны было меньше, чем у США.

Все это говорит о том, что даже в условиях относительно благоприятных взаимоотношений между двумя нашими стра­нами такая демонстрация силы (и готовности ее использовать) со стороны США вполне реальна. В современных условиях такого рода действия могут стимулироваться ощущением гло­бального превосходства США в силах и средствах общего на­значения[4].

Нельзя исключать, что в какой-то кризисной ситуации мы столкнемся с попыткой применения принципов и спосо­бов обеспечения эскалационного доминирования со стороны Вашингтона и в современных условиях. Над такой перспек­тивой применительно к китайско-американским отношениям в последние 10-15 лет серьезно работают китайские теоретики и практики; в первую очередь это относится к потенциаль­ной кризисной ситуации вокруг тайваньской проблемы, когда КНР для осуществления всей полноты своих суверенных прав придется применить военную силу. Ряд китайских экспертов отмечают, что на решение задачи предотвращения эскалаци­онного доминирования во многом нацелены планы разви­тия стратегических ядерных сил КНР, вплоть до отработки целого ряда конкретных тактико-технических характеристик ракетно-ядерных средств, в том числе подвижных грунтовых комплексов (ПГРК) «Дунфэн-31» и «Дунфэн-31а» с их воз­можностями осуществления боевого патрулирования на не­отчуждаемых территориях в самых различных районах страны. Этой же задаче служит и отмеченное выше стремление НО-АК обеспечить неуязвимость части ракетно-ядерных средств КНР за счет использования огромной тоннельной сети.

Осуществление эскалационного доминирования может пре­жде всего опираться на те преимущества, которые США стре­мились обеспечить себе в стратегической ядерной сфере и си­лах общего назначения после завершения «холодной войны», распада Советского Союза. Попытки такого доминирования могут оказаться крайне опасными в условиях той или иной конфликтной (кризисной) ситуации, особенно применитель­но к тайваньской проблеме в китайско-американских отно­шениях и к различным конфликтам на постсоветском про­странстве в российско-американских отношениях.

Наилучшим способом блокирования попытки осуществ­ления эскалационного доминирования является наличие тща­тельно отработанных заранее механизмов урегулирования кон­фликтных и кризисных ситуаций, опирающихся на нацио­нальную российскую систему «кризисного управления» и на аде­кватную военную мощь России. Представляется, что важность наличия такой системы кризисного управления до сих пор недооценивается ни отечественными учеными, ни в государ­ственном аппарате, в политическом классе в целом. Эта тема в том числе остается практически без внимания в отечествен­ной конфликтологии как субдисциплины политологии, что связано со слабо выраженной традицией проведения серьез­ных политологических исследований с использованием круп­ных массивов эмпирических данных, с углубленной разработ­кой конкретно-исторических ситуаций (case studies).

Кризис — это некоторое промежуточное состояние между миром и войной, некоторая «серая зона» между ними[5].

Кризис делает более рельефными многие особенности взаимоотношений между государствами, политическими дея­телями, различными партиями и т. п., обнажает многое из то­го, что скрыто в условиях не кризисного функционирования системы мировой политики и ее различных региональных и функциональных подсистем.

В условиях кризиса особую остроту принимает информа­ционное противоборство, акты дезинформации и контрдез­информации и т. п. Под информационное противоборство, под завоевание должного места в «мировом информационном пространстве» также необходимо иметь определенные «до­машние заготовки» и резервные информационные каналы.

По выражению видного американского политолога Стен­ли Хоффмана, в период «холодной войны» во многом кризисы стали «заменителем» в условиях «ядерной революции» войн[6]. Эта формула, высказанная в 1965 г., вскоре после завершения Карибского кризиса (октябрь 1962 г.), подтвердилась в по­следующие десятилетия — по крайней мере применительно к вопросу о «центральной войне» между СССР и США и воз­главлявшимися ими двумя военно-политическими блоками.

Кризисная ситуация требует специального механизма управ­ления — отличного от того, который действует и в условиях мирного (нормального, некритического) политического про­цесса, и от ситуации военного времени. И это относится как к процессу эскалации кризиса, так и к процессу деэскалации. Такая ситуация требует особой концентрации внимания и во­ли руководителей (можно сказать даже сверхконцентрации), специальных механизмов получения, обработки и доклада ин­формации высшему руководству, особого контроля за дей­ствием собственных сил и средств, специальных инструкций послам и военным атташе, особого режима работы с собствен­ными и иностранными СМИ и многого другого. Механизмы и ряд процедур кризисного управления могут и должны раз­рабатываться заранее на серьезной научной основе, в том числе с использованием имитационных игр с различными сценариями, с участием как гражданских, так и военных спе­циалистов. Одна из важнейших задач таких имитаций — от­работка высокой степени психологической устойчивости бу­дущих «игроков», более углубленное понимание возможного поведения и своей стороны, и другой стороны в кризисной обстановке.

В отечественной традиции у разработчиков управленче­ских решений по-прежнему доминирует идея заблаговремен­ной подготовки системы управления на военное время, причем основным аналогом выступает та система, которая в конечном итоге была отработана в ходе Великой Отечественной вой­ны 1941-1945 гг., носившей тотальный, абсолютный характер как по политическим целям, так и по применяемым формам и средствам ведения вооруженной борьбы. Это сильно ограни­чивает необходимую гибкость системы управления, которая должна быть ориентирована на широкий спектр конфликтных и кризисных ситуаций, требующих применения (в различных формах) военной силы. Это относится прежде всего к постсо­ветскому пространству — зоне особо важных, стратегических интересов России.

Ведь в послевоенные десятилетия нам пришлось иметь де­ло с многочисленными ограниченными войнами, конфликтами средней и низкой интенсивности, не имея ни отработанной их теории, ни достаточно слаженной системы управления — ни в политико-военном, ни в оперативно-стратегическом зве­ньях. Должные выводы пока в необходимом объеме не сде­ланы ни в теоретическом, ни в прикладном плане. Богатую пищу для анализа и практических рекомендаций представляет опыт операции российских Вооруженных сил по принужде­нию к миру в связи с агрессией режима Саакашвили в отно­шении Южной Осетии.

Механизмы урегулирования кризисов могут существовать на взаимной основе только при соответствующем «материаль­ном положении» военно-стратегического равновесия и при умелой регулярной демонстрации (с нашей стороны) наличия такой материальной составляющей. Такие демонстрации — важная составляющая часть искусства «стратегического же­ста» (пользуясь выражением выдающегося отечественного во­енного теоретика и историка, политолога А. А. Свечина). При этом, разумеется, «стратегические жесты» необходимо осу­ществлять, опираясь на основательное знание механизмов принятия решений оппонентов, традиций их политических культур, понимания индивидуальной и групповой психоло­гии их лидеров и др.

В числе таких жестов — успешные испытания межкон­тинентальных баллистических ракет и баллистических ракет подводных лодок, новых типов боевых блоков, крылатых ра­кет большой дальности, способности стратегических подвод­ных ракетоносцев действовать в районах с особо сложными условиями навигации, снижающими возможность их поиска, обнаружения и уничтожения противолодочными силами дру­гой стороны и т. п.

Совокупности подобных «жестов» (опирающихся прежде всего на реальные научно-технические результаты) создают в глазах профессионального наблюдателя полифоническую картину. В числе арсеналов средств, используемых для стра­тегических жестов, и демонстрация государством других тех­нических возможностей — в том числе суперкомпьютеров, необходимых для надежного, высокоэффективного функци­онирования систем предупреждения о ракетном нападении (СПРН) и систем контроля космического пространства (СККП), систем боевого управления СЯС, систем противоракетной обороны, а также для моделирования соответствующих про­цессов, связанных с разработкой новых видов ядерных бое­припасов (что особенно важно при отсутствии их натурных испытаний). Новые виды ядерных боеприпасов (или модер­низация уже имеющихся) необходимы для успешного пре­одоления боевыми блоками противоракетной обороны дру­гой стороны, что в современных условиях становится более чем актуальной проблемой для отечественных сил и средств ядерного сдерживания.

В период «холодной войны» неоднократно использовались (и далеко не всегда успешно) такие стратегические жесты, как повышение степени боеготовности вооруженных сил (в том числе их ядерных компонентов), переброска сил стратегической и фронтовой (тактической) авиации, обладающей способностью нести ядерное оружие, перемещение отрядов наводных боевых кораблей (в том числе с ядерным оружием) и т. п.

Далеко не всегда просчитывались той или иной сторо­ной последствия таких жестов, но они осуществлялись исходя из намерения добиться определенного политического резуль­тата — либо предотвращения кризиса, либо завершения его на приемлемых условиях для той или другой стороны. (В ряде случаев и той и другой стороной допускались крупные, весь­ма опасные ошибки, о которых никогда не следует забывать ни государственному руководству, ни военному командова­нию*.)

Для обеспечения уверенного курса действий на предот­вращение эскалационного доминирования необходимо, ра­зумеется, обладать определенным набором современных сил и средств общего назначения, соответствующих обычных во­оружений (с учетом всех имеющихся у нас «асимметрий» с тем или иным оппонентом, разнообразных политико-географи­ческих факторов, уровней стратегической и оперативной мо­бильности сторон и пр.). Без этого любая политико-военная конфронтация России с серьезным оппонентом может «пере­скочить» по лестнице эскалации сразу на ядерный уровень. Нельзя упускать из виду, что часто такие действия предпри­нимались (и предпринимаются) не только для того, чтобы воздействовать на воображение (а через него и на поведение) оппонента, но и для «внутреннего потребления». Последняя сторона вопроса многими политологами, а тем более военны­ми специалистами явно недоучитывается, в том числе приме­нительно к задачам кризисного управления.

Глава 5 в книге: Кокошин А.А. Проблемы обеспечения стратегической стабильности. Теоретические и прикладные вопросы. Изд. 2-е. М.: URSS, 2011.

* Добрынин пишет, что позднее он от одного из помощников Громыко, сопровождавших его на заседание Политбюро ЦК КПСС, узнал, что на этом заседании министр обороны СССР А. А. Гречко настаивал на какой-то «символической демонстрации» наших войск в Египте (откуда незадолго до Октябрьской войны 1973 г. египетское руководство потребовало вывести практически весь советский военный персонал). Против этого категорически был против советский премьер А. Н. Косыгин, которого поддержал А. А. Громыко; Брежнев также «выступил против какой-либо вовлеченности наших войск в сам конфликт». См.: Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президен­тах США (1962-1986 гг.). М.: Международные отн-я, 1997. С. 274.

* Анализ такого рода ошибок должен быть в том числе предметом специальных учебных курсов Военной академии Генерального штаба ВС РФ.

[1] На это, в том числе, обращают внимание некоторые западные авторы, в том числе те, которые считают, что, получив абсолютное превосходство США над РФ в ядерной сфере (в том числе с учетом роли высокоточного обычного оружия в неядерном снаряжении), Вашингтон в той или иной кризисной ситуации может использовать это превосходство для прямого или косвенного политического давления на Россию.

[2] Kahn H. On Escalation. Metaphors and Scenarios. Baltimore, Maryland: Penguin Books, 1968. P. 39.

[3] Carter A. B., Steinbrunner F. D., Zraket Ch. A. (Eds.). Managing Nuclear Operations. Wash. D. C.: The Brookings Institution, 1987. P. 77-79.

[4] См.: Арбатов А. Г. Безопасность в ядерный век и политика Вашингтона. М.: Политиздат, 1980. С. 95; Garthoff R. Detente and Confrontation. American-Soviet Relations from Nixon to Reagan. Wash. D. C.: The Brookings Institution, 1989. P. 378-379; Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962-1986 гг.). М.: Международные отн-я, 1997. С. 275-276.

[5] См.: Betts R. H. Nuclear Blackmail and Nuclear Balance. Wash. D. C.: The Brookings Institution, 1987. P. 3.

[6] Hoffman S. The State of War: Essays on the Theory and Practice of International Politics. N.Y: Praeger, 1965. P. 236.