Склонность России оставаться спокойной зависит не от одних только настроений, а ещё больше от технических вопросов вооружений на море и на суше…[1]
О. Бисмарк, канцлер Германии
В разные исторические периоды для разных государств значение военной силы в политике менялось, порой, значительно, хотя роль и значение военно-технических средств для безопасности государств традиционно всегда имело преимущественное значение среди других мер и средств политики (финансовых, информационных, политико-дипломатических и пр.). Так, военно-морские силы Великобритании несколько столетий в 2–3 раза превышали по своей численности сухопутные армии, а в России, напротив, были периоды, когда военно-морская мощь отходила на второй и даже третий план.
Тем не менее в политике ведущих государств военная мощь всегда рассматривалась в качестве решающего силового компонента с тех пор, как милицейские формирования и наемные войска уступили свою роль профессиональным армиям. Тридцатилетняя война показала к середине XVIII века, что только профессиональная армия способна стать эффективным внешнеполитическим инструментом. Именно в те годы численность профессиональных армий стала достигать сотен тысяч человек, а военные расходы составлять большую часть государственного бюджета. Более того, как, например в России со времен Петра I государственное управление строилось в зависимости от военных потребностей. Это влияние сохранилось в целом ряде стран вплоть до настоящего времени.
В этом смысле О. фон Бисмарк лишь повторил, что в истории России традиционно средствам вооруженной борьбы уделялось важное значение. События на Украине и вокруг неё в конце 2021 – начале 2022 года подтвердили эту традиционную особенность российской политики: предупреждение руководства России в декабре 2021 года о возможности применения «военно-технических ответных мер» в отношении западных государств сделало эту тему на несколько месяцев в центре внимания многочисленных обсуждений. Особенно на фоне широкой информационно-пропагандистской и политико-дипломатической активности стран Запада.
И не случайно: традиционно руководство СССР и России многие десятилетия искусственно подчеркивало значение «политических» и политико-дипломатических средств урегулирования. Вся политика «нового мышления» и ельцинских уступок Западу основывалась на отказе от использования военно-технических средств борьбы. В итоге Россия оказалась в начале века в ситуации практического отсутствия таких средств – ОПК сократился в 5-6 раз, а ВС – в десятки раз. Напомню, что в конце 90-х гг. мы с трудом смогли наскрести 50-и тысячную группировку на Северном Кавказе, куда пришлось направлять морпехов с Дальнего Востока и Северного флота.
Можно сказать, что не только политики и политологи, но и журналисты «забыли» о существовании военных силовых средствах политики. Предупреждение, прозвучавшее в декабре 2021 года, означало и то, что возможности политико-дипломатических средств и мер исчерпаны, либо близки к тому, чтобы быть исчерпанными. Это же заявление привлекло к себе внимание с точки зрения политического и социально-экономического долгосрочного планирования и места в нем военно-технических средств и мер, т.е. вооружений, военной техники (ВВСТ) и способов их применения.
Главная задача ВС и ОПК любого государства обеспечить внешнюю политику и безопасность страны необходимыми военно-силовыми ресурсами и возможностями, составляющими важную (но, уже даже не всегда, главную) долю государственной мощи и влияния в мире. Как известно, все национальные ресурсы и возможности государства составляют тот набор силовых средств политики – от мягкой силы (привлекательности) и не военной силы влияния («силы принуждения») до военной силы (в прямой и косвенной формах). Соотношение этих сил, эффективность их влияния – предмет самого пристального изучения за рубежом[2] и в России[3].
При этом, важно не упускать из виду, что соотношение сил в мире формируется уже не только великими державами, но и новыми экономическими и промышленными субъектами ВПО, которые ускоренно развивают свои военно-промышленные и технологические возможности. К числу таких стран вполне оправданно можно отнести уже Бразилию, ЮАР, Индонезию, Иран, Пакистан, Республику Корею и другие страны. Их военно-политическое влияние в мире быстро нарастает, а ОПК и ВС становятся реальными факторами в мировой политике[4].
Некоторые силовые (но не военные) институты государства и общества стали играть не менее, а порой и более важное значение, чем военная сила. Во всяком случае на определенных этапах[5]. Так, в конфликте вокруг Украины в 2021 году США и НАТО публично угрожали России использованием «беспрецедентного широкого» спектра силовых инструментов, однако давали понять, что речь не идет о прямом применении вооруженного насилия. При всей «размытости» границ между формами и способами силовой политики в современном мире пока остается некая грань, за которую по понятным причинам опасаются выходить ведущие государства в своих отношениях. Во всяком случае без потери контроля над вероятной силовой эскалацией. Поэтому современная политика представляется неким «салатом» из политических угроз и военных консультаций: угроз со стороны внешнеполитических деятелей и пресс-секретарей и консультаций (как это было в отношениях между военными России и США в октябре – ноябре 2021 года) между президентами, министрами обороны и начальниками штабов.
Взаимосвязь социально-экономического развития и безопасности как базовое условие современного стратегического планирования в России
Если мы вспомним, сколько важнейших факторов имеет отношение к войне, мы поймём, что для того, чтобы учесть все эти факторы, требуются незаурядные умственные способности[6]
К. Клаузевиц
Очевидное значение внешних условий как базовых для стратегического планирования социально-экономического развития отнюдь не было таковым в России длительное время. Новая редакция СНБ РФ от 2 июля 2021 года ввела этот принцип в норму, что, конечно же не означает, что на практике, особенно в бюджетном планировании, этот принцип стал обязательным. Традиционное разделение приоритетов и бюджетов на блоки «развитие» и «безопасность», как и внутренние административные водоразделы, ставшие традицией, еже долго будут сказываться на стратегическом планировании в России.
Достаточно сказать, что первая Концепция социально-экономического развития от марта 2008 года вообще не учитывала никаких внешних факторов, опираясь только на макроэкономические критерии стабильности. В том числе не учитывались условия военной безопасности, изначально исходя из представлений о «благоприятных» (даже «исключительно благоприятных») внешних условиях развития России. В других случаях, если они и оцениваются, то вплоть до 2014 года рассматриваются как «исключительно благоприятные» для развития страны. Иными словами, набор внешних факторов не учитывался вплоть до самого последнего времени, когда стали учитывать сначала только один факто – стоимость барреля нефти при подготовке бюджета государства.
Между тем взаимосвязь развития государства и его военной истории не только очевидна, но и многократно подтверждена историей. Как писал выдающийся теоретик А.А. Свечин, «История военного искусства и военная история. История военного искусства представляет одну из тех специальных дисциплин, на которые разлагается общая история культуры. Военные учреждения занимают в строении государства столь важное место; войны, открывающие широкий простор жизнеспособным государствам и убирающие с арены истории дряхлеющие организмы, составляют столь «существенную часть истории, что история военного искусства имеет не меньшее право на особое изучение ее в целом на протяжении веков, чем история религий, конституций,, экономической жизни, права. Разделение и специализация труда при изучении отделов истории культуры приносит богатые результаты. Исследуя на протяжении тысячелетий зависимость между эволюцией военного искусства и экономическим и политическим развитием государств, мы сразу становимся на почву, очень богатую выводами и обобщениями. Таково положение истории военного искусства в отношении общей науки. В ряду военных наук история военного искусства представляет тот фундамент, на котором созидаются прочие военные дисциплины. Не уделяя достаточно внимания военно-историческому изучению, можно подготовить только ремесленников военного дела, не способных ни к сознательному творчеству, ни к приспособлению и опознанию переживаемой ныне быстрой эволюции военного дела. Чтобы достигнуть положительных результатов, военно-историческое изучение отнюдь не должно принимать характер военно-исторических иллюстраций, наглядно поясняющих выводы отвлеченной теории, а само должно явиться той почвой, на которой рождаются опорные точки нашего военного мышления»[7].
Известно, что собственно ВС и ОПК составляют только часть мощи государства, которая используется в разные периоды по-разному: с разной эффективностью, интенсивностью и масштабами[8]. Так, например, в последние годы США в лице президента Дж. Байдена[9] делают всё более выраженный акцент на силовом не военном применении силы[10]. Далеко не всегда удачное применение военной силы США в последние десятилетия было не только очень дорого[11], но и рискованно с политической точки зрения. Эту точку зрения отражает, например, один из последних докладов РЭНД, в котором рассматривается новая роль Сухопутных сил США, которая должна отражать более широкие интересы и цели национальной политики и лучше координироваться с действиями других государственных институтов[12].
Общая тенденция, на мой взгляд, такова: усиление в целом силовой политики государств идёт параллельно с ещё более динамичным усилением силовых не военных инструментов политики, хотя водораздел между ними становится в ряде случаев (например, если говорить об использовании средств РЭБ или кибероружия) всё менее заметным[13].
Исторический опыт России нескольких столетий демонстрирует исключительно важное значение, которое играют именно национальные – государственные и общественные – институты, например, такой национальный (и государственный) институт как вооруженные силы (ВС) и оборонная промышленность[14]. Он может быть либо наемным, как традиционно на Западе, либо формироваться на основе долга, «повинности», как в России. Контрактная профессиональная армия, которая стала создаваться в России в новом веке, во многом отрицает традицию «долга» и «повинности», превращая этот институт в заранее уязвимый для западного информационно-когнитивного влияния. Забегая вперед, скажу, что для России более приемлема всеобщая воинская обязанность, которая позволяет решать не только задачи создания массового резерва, но и воспитания нации.
Смена акцентов в силовой политике государств на рубеже веков ни в коем случае не означает отказа от применения военной силы в качестве политического инструмента, как иногда считали в прошлом. Это именно смена акцента, как правило, временная. И не всегда только в одном направлении. При этом, традиционно существуют два подхода к структуре и управлению ОПК, которые в том или ином идее нашли отражение в эволюции советского и российского ОПК[15]:
– гомогенном, когда военная промышленность считается самостоятельным сектором, системой, экономики страны, иногда называемой «военно-промышленной базой» или самостоятельным («военно-промышленным) комплексом;
– гетерогенном, когда военная промышленность является частью других, более сложных отраслей и структур гражданских и военных отраслей экономики.
Первый подход более характерен для советского ОПК, а второй – для ОПК развитых стран Запада, хотя в чистом виде, как думается, первый подход не может существовать и не существовал, а в настоящее время и вообще бесперспективен. Так, например, развитие квантовой технологии на новом этапе научно-технической и промышленной революции неизбежно даст мощный толчок в развитии военных систем связи и передачи информации, над чем сейчас работают, например, в США в «Нортроп-корпорейшн»[16].
Как видно из данных ниже, в СССР даже существовала до 1989 года система, когда военные НИКР и военная промышленность статистически подсчитывались вместе с расходами на народное хозяйство. В «чистом виде» (расходы на содержание ВС) в 1985 году они составляли порядка 5%, но после того как они стали выделяться на военные НИОКР и закупку ВВСТ, они стали равняться порядка 7% общих расходов, т.е. можно предположить, что «военная» часть НИОКР и ВВВСТ оценивалась в советской экономике в 2,5–3%[17].
Сложнее в настоящее время, что понимают в российском руководстве, требуя от военных концернов увеличить долю гражданской продукции. Вторая волна квантовой технологии не за горами. Квантовая механика была открыта столетие назад, что в конечном итоге привело к появлению таких повседневных технологий, как лазеры и полупроводниковая электроника. Но мы до сих пор не воспользовались в полной мере, например, его более замечательными эффектами, такими как «распределенная запутанность», феномен, при котором объекты неразрывно связаны, даже когда они физически разделены на большие расстояния. Считается, что практически все научные и организационные основы исходят из той или иной концепции[18].
Эта научно-технологическая возможность оценивается по-разному и является одной из важнейших задач, стоящих перед стратегией и стратегическим планированием на самом раннем этапе анализа ВПО потому, что является важнейшим и наиболее последовательно соблюдаемым принципом военной политики Запада[19]: военная мощь – главный, но не единственный компонент государственной мощи, но он обеспечивает эффективное применение других силовых инструментов политики. В частности, силовой политики санкции, которая на протяжении десятилетий была направлена на «экономическое изматывание» СССР. Как откровенно признавалась М. Тэтчер, «Я говорю не о военной угрозе. Её в сущности не было. Наши страны достаточно хорошо вооружены, в том числе ядерным оружием. Я имею в виду угрозу экономическую. Благодаря плановой политике и своеобразному сочетанию моральных и материальных стимулов, Советскому Союзу удалось достигнуть высоких экономических показателей. Процент прироста валового национального продукта у него был примерно в два раза выше, чем в наших странах. Если при этом учесть огромные природные ресурсы СССР, то при рациональном ведении хозяйства у Советского Союза были вполне реальные возможности вытеснить нас с мировых рынков.
Поэтому мы всегда предпринимали действия, направленные на ослабление экономики Советского Союза и создание у него внутренних трудностей. Основным было навязывание гонки вооружений. Мы знали, что советское правительство придерживалось доктрины равенства вооружений СССР и его оппонентов по НАТО. В результате этого СССР тратил на вооружение около 15% бюджета, в то время как наши страны – около 5%. Безусловно, это негативно сказывалось на экономике Советского Союза. Советскому Союзу приходилось экономить на вложениях в сферу производства так называемых товаров народного потребления. Мы рассчитывали вызвать в СССР массовое недовольство населения»[20].
К сожалению, из признания этого факта делались нередко неверные выводы, в частности, о том, что гонка вооружений была направлена «только» на экономическое изматывание, а не на достижение военно-технологического превосходства. В 80-е годы это стало политико-идеологическим «аргументом» для развала ВС и ОПК, создания ложного впечатления о наших противниках. К сожалению, этот аргумент не вполне критически использовался и позже в качестве фактического уничтожения советско-российского ОПК даже таким прагматиком как Е.М. Примаков, а, тем более, либерально-демократической частью правящей элиты страны. В настоящее время достаточно влиятельная часть прозападной российской элиты апеллирует к такому аргументу[21], хотя негативное влияние военных расходов и развития ОПК часто менее существенно, чем позитивно, о чем я писал неоднократно[22].
Более того, достаточно хорошо известно (но не признается публично), что многие военно-технические программы и задачи дали мощные толчки развитию НИОКР и промышленности, в том числе институтам развития НЧК. Так, программа СОИ, провозглашенная Р. Рейганом в 1983 году, выступила мощным организатором усилий Белого дома, Конгресса и промышленности и стало причиной радикального изменения концепции стратегического развития промышленности страны и ускорения научно-технического прогресса[23]. Справедливости ради следует отметить, что «ракетная» и «ядерная» программы СССР смогли не только обеспечить военную безопасность, но и создать группы принципиально новых отраслей науки и промышленности.
________________________________________
[1] Бисмарк Отто фон. Воспоминания железного канцлера. М.: АСТ: ОГИЗ, 2021. 512, с. 379.
[2] См., например, подробный анализ силовых возможностей России под углом зрения военной силы: Rabin, A., Davis L., Geist E., Yan E., ect. The Future of the Russian Military. Report. RAND Corporation, 2019, p. 90.
[3] Особенно важное значение для этих целей имели работы 2015–2022 годов коллектива исследователей №46 НИИ МО под руководством С.Р. Цырендорджиева.
[4] См. подробнее: Новые военно-промышленные державы /М.С.Барабанов, С.А. Денисенцев, А.В.Лавров, Ю.Ю. Лямин, К.В.Макиенко и др., под ред. Р.Н. Пухова.- М.: Центр анализа стратегий и технологий, 2016.- 168 с.
[5] См. подробнее достаточно подробный качественный анализ: Теоретические и математические методы анализа факторов формирования оборонно-промышленного комплекса: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, Н.В. Артамонов и др. М.: МГИМО-Университет, 2021. 478 (1), с.
[6] Клаузевиц К. фон. Принципы ведения войны. М: Центрполиграф, 2020, с. 40.
[7] Свечин А. Эволюция военного искусства. С древнейших времён до наших дней. Том первый. М.: Госиздат, Академия им. М.В. Фрунзе, 1927. 383 с., с. 11.
[8] Байгузин Р.Н., Подберёзкин А.И. Политика и стратегия. Оценка и прогноз развития стратегической обстановки и военной политики России. М.: Юстицинформ, 2021. 768 с.
[9] Как писалось выше, эта политика во многом двухпартийная и сохраняет преемственность с политикой Д. Трампа, который уже делал акцент на силовые не военные инструменты.
[10] Боброва О.В., Подберёзкин А.И. Политико-правовое противодействие подрыву основ государственности России // Обозреватель, 2021, № 10, сс. 15–25.
[11] По некоторым оценкам, интервенции США в Ираке и Афганистане стоили США более 1 трлн долл. каждая.
[12] Stephen Watts, Bryan Rooney, Gene Germanovich, Bruce Mcclintock, Stephanie Pezard, Clint Reach, Melissa Shostak. Deterrence and Escalation in Competition with Russia. The Role of Ground Forces in Preventing Hostile Measures Below Armed Conflict in Europe / RAND Corporation 978-1-9774-0778-8/ Research Report. Jan., 2022.
[13] О федеральном бюджете на 2022 год и на плановый период 2023-2024 годов, 24 ноября 2021 г. / http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/0001202112070016?index= 4694&rangeSize.
[14] Важно подчеркнуть, что в России, а до этого на Руси и в Московском государстве всегда существовали национальная оригинальная индустрия производства вооружений, которая, как минимум, соответствовала мировому уровню, а нередко и превышала такой уровень.
[15] См.: Подберёзкин А.И. Современная военно-промышленная политика в условиях четвертой промышленной революции. / В кн.: Промышленная политика: монография / колл. авт.; под ред. А.С. Булатов. М.: КНОРУС, 2020, сс. 151–176.
[16] Максуини К. Вторая волна квантовой технологии не за горами / https://www.northropgrumman.com/what-we-do/disruptive-concepts-and-technologies-quantum-technology
[17] Эти и другие статистические данные цитируются по работе: И.Г. Калабеков, СССР и страны мира в цифрах. Справочное издание. Москва 2020.
[18] Прогнозирование, стратегическое планирование и национальное программирование: учебник / Б.Н. Кузык, В.И. Кушлин, Ю.В. Яковец. 4-е изд., перераб. и доп. М.: Экономика, 2-11. 604 с., сс. 300–344.
[19] См. подробнее: Байгузин Р.Н., Подберёзкин А.И. Политика и стратегия. Оценка и прогноз развития стратегической обстановки и военной политики России. М.: Юстицинформ, 2021. 768 с.
[20] Цит. по: И.Г. Калабеков, СССР и страны мира в цифрах. Справочное издание. Москва 2020.
[21] При этом игнорируется даже фактическое замораживание военных расходов РФ в последние годы.
[22] См., например: Подберезкин А.И. Современная военно-промышленная политика в условиях четвертой промышленной революции. В кн.: Промышленная политика / Под ред. А.С. Булатова. М.: КНОРУС, 2020, сс. 151–170.
[23] Федорович В.А., Муравник В.Б., Бочкарев О.Н. США: военная экономика (организация и управление) / под общ. ред И.С. Золотарева и Е.А. Роговского. М.: Международные отношения, 2018, с. 11.
