 | |
|
Участвовал в большинстве выставок `неофициальных` художников: `Кустарной` (1971 – 1972), на квартире К. Кузьминского (1973), на факультете психологии ЛГУ(1973), в ДК им. Газа и `Невский` (1974 – 1975). В ДК им. Дзержинского состоялась его первая персональная выставка (1977). Начиная с 1982 г. А. Белкин участвует в выставках ТЭИИ. Уже с 1976 г. его работы входят в зарубежные экспозиции `резистентного` искусства в Нью-Йорке, Сан-Луи, Baшингтоне, Сан-Франциско, Бохуме, Париже и других городах.
В творчествеА.Белкина своеобразно сочетаются два направления. Он уделяет много внимания соцарту, исследованию окружающего коммунального и уличного быта (особенно в 1970-х – начале 1980-х гг. с реминисценциями из обэриутов и О. Григорьева), с другой стороны, для его работ характерны лиричность, влюбленность в мельчайшие приметы быта старого Петербурга, который художник считает своей истинной духовной родиной.
4 апреля 2005
— Как началась твоя творческая жизнь?
— У меня в жизни никогда не было такого вопроса: чем заниматься. Еще у мамы в животе я знал, что буду картинки красить. Кроме того, к моему будущему серьезно отнеслась моя бабушка. Я помню случай: я слепил из цветного пластилина спаниеля. Бабушке он так понравился, что она отвела меня во Дворец пионеров в самую младшую группу — мне тогда было пять лет. Когда бабушку спросили: `А что слепил ваш внук?`, она показала спаниеля. И ей сказали, что эти собачки везде продаются: дескать, не говорите нам глупостей. Видимо, здорово я его слепил. А дальше уже пошло-поехало.
Когда мне было семь лет, моя мама работала главным врачом всех пионерских лагерей в Сиверской и Вырице. И там были художники. Был среди них такой дядя Боря Рыбик — это мой учитель — может быть, он еще жив… Он организовал летнюю школу акварели. Была настоящая школа, среди детей я был самым маленьким, но самым педантичным. Я каждый день ходил на этюды и каждый день рисовал. С семи до семнадцати лет я рисовал каждый день! Помню, папа ругался, если я не работал, говорил, что я бездельник.
 | |
|
Затем — художественная школа, потом графический факультет в Академии — оттуда меня выгнали. В Мухе я слушал лекции Васильева, молодого преподавателя: он читал основы абстрактной композиции. Он говорил об удивительных вещах, о том, как ставить точку, что такое открытая композиция, неострая, о зоне ответственности художника: о том, что он ответственен за все, что попадает в ограниченное пространство — за отпечаток пальца, за кляксу. Я серьезно подумывал поступать в Муху. Но дальше судьба свела меня с Владимиром Афанасьевичем Овчинниковым, он в то время был длинноволосый, худой, длинный, курил Беломор… У него была мастерская в Кустарном переулке, там я и познакомился со всей братией. И тогда понял: вот они — художники, вот оно — искусство. Искусство — это Жарких, это портвейн. Такие чистые художники. Девушки какие-то совершенно особенные — такие были только на архитектурном факультете. Было время поэтов, а Кузьминский как раз являл собой собирательный образ: и художник, и поэт. Что-то невероятное: поэтессы, белое вино — ведь никто не пил водку. Купить бутылку вина — это был абсолютный нонконформизм. Представьте: стоит очередь, чтобы купить водяры и портвейна. А ты покупаешь бутылку белого вина — продавщица смотрит на тебя, по меньшей мере, как на иностранца. Такие времена были: никто, например, не ел креветок. Это было вызывающе. А мы ели...
Помню, очень интересная была выставка `графики и фотографии`. Она была в 1973 году перед выставкой в ДК Газа, в университете, на факультете психологии на Красной улице. Еще живы участники, слава Богу, Это Гаврила, Лягачев, Петроченков. Я помню, когда вышел Кузьминский со своей клюкой и сказал `В здании этом, в стенах которого к вам обращаюсь я, братья художники, братья фотографы, братья пииты Санкт-Петербурга, к вам не продавшим души первородства за жирный котел чечевичного супа`. И я помню, это была знаменитая выставка — она просуществовала три часа.
— А дальше ты чем занимался?
— У меня появилась мастерская, которую я делил с общей кухней и с дворничихой и сантехником. Появились и первые контакты, которые быстро вылились в большие связи с представителями консульств в СПб. Жили мы очень странно. Вдруг начали покупать картины. Наши картины начали уходить на Запад. Мы тайно становились знаменитыми. Какая-то выставка, тоненький каталог, 1976 год, и там крошечные репродукции: Немухин, Рабин, Кропивницкий, Свешников, появляются твои работы — это приятно!
— Ну, в то время многие уезжали, а перед тобой стоял такой вопрос?
— Да, конечно, я был абсолютно уверен, что в этой стране жить не буду, особенно в период глухих последних судорог советской власти. Я, конечно, думал, что буду жить в Париже, потому что все художники должны жить в Париже. Но как-то так получилось, что мысль отпала сама собой. Но связи-то не терялись, я искренне хотел, чтобы мои друзья стали большими художниками, чтобы о них писали книги — как о Модильяни…
 | |
|
Но, к сожалению, оказалось, что тот мир мы совсем не знали. Мало того, что мы не знали, кто мы — нам не с чем было сравнивать. А там человек оказывался в мире, где уже все структурировано. Это очень важно. Такие художники как, например, О. Иоселиани не могли бы жить в этой стране. Сейчас 2005 год, прошла эпоха, прошло тридцать лет… Сколько людей, которых мы видели на фото, которых я помню на ощупь, помню голос — а их уже нет! Поскольку я нахожусь внутри цеха, я не хочу давать никаких оценок. К сожалению, эта петербургская волна, которая выплеснулась в основном во Францию, частично в другие страны, к сожалению, не превратилась в новые `Русские сезоны` — а ведь шанс был. Очень повально и как всегда тупо и ограничено действовали наши власти: был момент, когда буквально в течение года можно было создать феномен русского искусства, к которому мы все имеем отношение. Как раз тогда на Большой Полянке в Москве министерство культуры стало продавать работы левых художников, беря 80% себе. Ведь был интерес к русскому искусству! Самые крупные галерейщики, самые крупные музейщики находились каждый день на складе Большой Полянки в Москве. И в это время нужно было не продавать оптом и в розницу Рухина, Белкина, Немухина, а вести серьезную работу. А был лишь мелкий бизнес на лучшем, что было на тот момент, этот мелкий чиновничий бизнес: они считали, что если продадут двадцать пять работ и немножко спиздят, то с женами поедут в Египет. Вот, блядь, предел мечтаний этих людей, которые были поставлены над ситуацией!
После этого уже начался массовый вывоз картин туда, на Запад. И очень быстро закончился. Все было погублено. И теперь, хотя мы перестали быть островным государством, мы не очень вписываемся в большие серьезные мероприятия, хотя в последнее время попытки делаем.
— Скажи, пожалуйста, тебе удалось реализоваться как художнику в России?
 | |
|
— Ну, об этом еще рано говорить, конечно… Я художник, это уже хорошо, хорошо, что какие-то вещи куда-то попали, что-то зафиксировано. Мне нравилось этим заниматься и нравится. Последним моим крупным проектом, дико тяжелым, была выставка в Эрмитаже…
— Какие выставки ты считаешь для себя наиболее значительными?
— Ну конечно, выставка в Кустарном переулке, которую я с удовольствием вспоминаю. Несколько раз в Берлине были очень хорошо организованные выставки, мы ведь не избалованные люди: когда организовывается выставка, важно все, начиная с того момента, когда к тебе приезжают люди и начинают прокладывать поверхность живописи специальной бумагой. Важно, как к тебе относятся кураторы, как они слушают, как относятся к твоему творчеству.
— А в каких значимых для тебя коллекциях есть твои работы?
— Вообще, коллекция любого музея всегда значима. Если человек говорит, что у него работа в Калужском музее — это уже хорошо. Но так же важны крупные мировые собрания. Я очень хорошо отношусь к вашему музею. Есть несколько собраний важных для меня: Бирфройнд, Милбоха (Германия, Швейцария). Я горжусь этими коллекциями.
— Если можно, расскажи, какова концепция твоего творчества?
— Я работаю без концепции. Разве что для больших проектов. Вообще мне кажется, что время выставок картинки, повешенной на стенку, закончилось — это можно по Манежу проследить. Если раньше меня волновала сама работа, то сейчас меня интересует пространство и вокруг моей работы, которое тоже очень хочется организовать.
— Какое у тебя осталось впечатление от фестиваля независимого искусства, от художников, которые приехали много лет спустя?
— Ну, это честное интервью — что мне лицемерить. На меня произвела тяжелейшее впечатление встреча: настолько тяжелое, что я убежал. Не знаю, что я себе напридумывал. Что касается живописи, то оказалось, что некоторые художники были замечательными. Они вне времени. Но многие вещи, мне кажется, законсервировались, не имеют развития. Конечно, можно дудеть в одну дудку одну и ту же мелодию, но все-таки репертуар — он ведь, как и жизнь: не сужает возможности, а расширяет.
— Ну и скажи, пожалуйста, как ты считаешь, наше современное русское искусство имеет какое-то свое место в контексте мирового?
— Безусловно, но сейчас наступило время не русского искусства, китайского или французского — сейчас время персоналий. Я уверен, что русское искусство абсолютно гармонично вписывается в мировой контекст. Все идет нормально. Мир открыт. Дышится легче.
http://www.nonmuseum.ru/Fest/belkin.htm
