Редактируя уже написанный текст этого доклада, я понял, что он не содержит почти ничего нового, по сравнению с тем, что сейчас постоянно говорится экспертами и политиками, относящими себя к либералам.
Поэтому как политолог я не могу считать себя полноценным автором данного текста. Я, разумеется, разделяю изложенные в нем идеи и оценки. Однако это вряд ли может служить достаточным основанием для претензии на их авторство.
Между тем, в качестве социолога я право на авторство несомненно имею, ибо проделал довольно кропотливую социологическую работу - собрал и постарался непротиворечиво и в едином стиле изложить мнения, доминирующие в либеральной среде. Причем для систематизации либеральных позиций мне почти не пришлось придумывать собственных формул, характеристик или рубрик. Чтобы подчеркнуть социологический характер предлагаемого текста я ввел в его название слова `точка зрения либерала`.
Впрочем, собственная политологическая ущербность меня на сей раз не угнетает. Когда смысл процессов, происходящих в российской политике, становится очевиден, а в либеральном стане устанавливается редкое согласие в оценках ситуации (но не в рецептах выхода из нее), социолог может оказаться даже нужнее политолога.
Сколь удачной или неудачной у меня получилась эта социологическая работа, судить не мне.
Особенности формирующейся системы федеральной власти
Формирующаяся сейчас в России политическая система, которую ряд политологов называет `режимом Путина` (в противоположность `режиму Ельцина), противоречива.
К наиболее бросающимся в глаза и чаще всего обсуждаемым ее противоречиям относится несоответствие между официально заявляемыми целями политических преобразований и реальной политической практикой, а точнее между декларируемыми намерениями создать систему устойчивой представительной демократии и постепенным свертыванием на практике начавших было формироваться важнейших элементов представительной демократии - ростков публичной политической конкуренции, осуществляемой по прозрачным и стабильным правилам.
Лингвистической иллюстрацией вытеснения публичной и институционализированной конкуренции из политической жизни России может служить активное применение близкими к Кремлю и оппозиционными политологами оксюморона `управляемая демократия` для описания нынешней российской политической реальности. Достаточно показательно и изменение стилистики использования термина. Полтора-два года назад его произносили то с чувством иронии, то игриво, то с некоторой стыдливостью. Сегодня его употребляют совершенно серьезно - либо как понятие, адекватно отражающее действительность, либо как термин избыточно приукрашивающий действительность .
Впрочем, особенности использования термина `управляемая демократия` - это не более чем косвенный индикатор происходящего. Между тем, существуют и прямые признаки отхода нынешней политической системы России от базовых принципов конкурентной политики.
Вот некоторые наиболее важные из этих признаков, практически консенсусно признаваемых российским политологическим сообществом, но, естественно, по-разному интерпретируемых аналитиками различных политических ориентаций.
- Резкое ослабление политического влияния региональных элит и большого бизнеса.
- Установление прямого или косвенного государственного контроля над главными телеканалами страны.
- Постоянно нарастающее по масштабам использование `административного ресурса` на выборах регионального и федерального уровней.
- Фактическая ликвидация системы разделения властей.
- Формирование непубличного стиля политического поведения (превращение непубличности/пренебрежение публичностью в ведущую характеристику стиля политического поведения).
Рассмотрим каждый из этих признаков более подробно.
Ослабление политического влияния региональных элит
Стремление федерального центра уменьшить политическую силу региональных элит имело серьезное рациональное основание. К концу правления Ельцина региональные политические элиты ощущали себя полновластными хозяевами `своих` субъектов Федерации и склонны были делить власть разве что с крупнейшими корпорациями, действовавшими на `их` территориях, но никак не с федеральным центром. Эффективное вмешательство последнего в дела регионов было практически невозможным. Регионы спокойно издавали законы, противоречащие Конституции РФ; губернаторы устанавливали контроль над `лакомыми кусками` региональной экономики (за исключением тех, что контролировались корпорациями общероссийского масштаба); душили политическую оппозицию и независимые региональные СМИ и пр. По выражению одного из наших политиков, Россия времен Ельцина представляла собой причудливую смесь авторитаризма на региональном и демократии на федеральном уровнях.
Самыми решительными институциональными шагами по снижению политического потенциала региональных элит были ликвидация Совета Федерации в том виде, в каком он существовал в период правления президента Ельцина (то есть состоящего из губернаторов, Президентов и Председателей законодательных собраний субъектов Федерации), преобразование института представителей президента в регионах (замена представителей президента в каждом из 89 субъектов Федерации семью представителями президента в каждом из вновь создаваемых семи федеральных округов) и законодательное оформление возможности смещения губернаторов в случае нарушения ими Конституции РФ.
Под давлением центра региональные власти были вынуждены начать процесс приведения законодательства субъектов Федерации в соответствие с Конституцией РФ. Это, безусловно, крайне важно и положительно. Плохо, что этим все и ограничилось.
Объективно говоря, осуществленные центром меры обладали значительно большим потенциалом позитивных преобразований и в том, что касается отношений между центром и регионами, и в том, что касается политической обстановки в самих регионах. Но этот потенциал реализован не был.
В результате на смену уродливому противостоянию регионов центру пришла система их подчинения Москве, блокирующая возможности развития цивилизованного федерализма, с характерными для него диалоговыми отношениями центра с субъектами федерации и тонкой системой сдержек и противовесов. Иными словами, реформа региональных отношений оказалась шагом не в сторону федерального, а сторону унитарного государства.
Далее. Подчинив себе региональные политические элиты, федеральная власть практически ничего не сделала для разрушения регионального авторитаризма. Авторитарные анклавы по-прежнему остаются авторитарными с той лишь разницей, что теперь региональная власть может действовать, как ей заблагорассудится уже не всегда, а лишь в том случае, если активно демонстрирует лояльность федеральному центру вообще и `президентской вертикали` в особенности. Кто лоялен, может `жить спокойно`. Санкции наступают только в случае оппозиционности или стремлении действовать самостоятельно от Кремля. Такая система отношений напоминает отношения, существовавшие в СССР между Москвой и союзными республиками во времена позднего Брежнева - невмешательство столицы в дела территорий в обмен на лояльность республиканского руководства Политбюро и лично Генеральному Секретарю ЦК КПСС.
Не будучи политическим идеалистом, я вполне понимаю всю чудовищную сложность таких задач, как выстраивание цивилизованного федерализма и разрушение регионального авторитаризма. А потому вполне готов согласиться с мнением ряда аналитиков, что у нынешней федеральной власти на решение этих задач попросту не хватает сил. Все понимаю.
Так что, в данном случае меня, как либерала-реалиста, вполне удовлетворили бы простые, четко сформулированные декларации о намерениях, то есть публичное перечисление федеральной властью:
- конкретных проблем, которые, по ее мнению, нужно решить, чтобы наше государство стало постепенно обретать черты нормального федерализма и чтобы в регионах, наконец, начала развиваться политическая демократия,
- социальных и политических сил, на которые федеральная власть собирается опираться для решения этих проблем.
Но этого пока нет даже в эскизном виде. Не потому ли, что, например, для реального разрушения авторитарных анклавов в регионах федеральная власть должна была бы заставить региональные властные элиты не давить оппозицию и допускать ее на телеэкраны, оставить в покое региональные СМИ, дать возможность бизнесу свободно и открыто финансировать политические силы, оппозиционные губернатору, отвадить губернаторов от стремления прибрать к рукам лучшие части экономики своих регионов и пр. и пр.?
Способность федеральной власти это сделать вызывает сомнение, причем чем дальше тем больше. Причина усиливающихся сомнений - в тенденциях развития самой федеральной власти, которым и посвящен настоящий доклад.
Итак, продолжим.
Вытеснение крупного бизнеса из политики
Эволюция отношений Кремля времен Путина с крупным бизнесом в какой-то мере напоминает только что описанную историю отношений федеральной власти с региональными элитами. Отношения между властью и бизнесом, доставшиеся Путину в наследство от Ельцина, вряд ли можно было назвать нормальными. Реальные рычаги управления государством находились в руках одной из неформальных предпринимательских групп, тесно связанной с родственниками президента Ельцина (так называемая Семья), а тогдашний `духовный лидер` Семьи Б.Березовский имел возможность напрямую вмешиваться в процесс выработки и принятия важнейших политических решений, включая кадровые вопросы. Финансовые группы открыто боролись друг с другом за влияние на чиновников разного уровня; министры, используя Думу, заваливали неугодные тем или иным бизнес-структурам законодательные инициативы Правительства; `коммерческие` утечки информации из Белого Дома, со Старой площади и из Кремля были нормой жизни...
То, что такая ситуация нуждалась в исправлении, понималось большинством представителей российской политической элиты и поддерживалась общественным мнением. В результате лозунг `равноудаленности` представителей бизнеса от власти оказался крайне популярным. Благодаря этому известные силовые действия в отношении Березовского, а затем Гусинского были встречены обществом по большей части либо с одобрением, либо с чувством дружественного нейтралитета.
Явные процедурные нарушения зачастую интерпретировались как `малое зло`, почти неизбежное в борьбе еще слабой власти с мощными финансовыми группами, сопротивляющимися оздоровлению государственной машины. Сообщения о том, что Президент, находящийся в Испании в момент ареста В. Гусинского (июнь 2000 года) не мог найти по телефону Генерального прокурора и потому был не в курсе дела, порождали не более чем добродушные улыбки. На удивление умеренную общественную реакцию вызвала и скандальная информация о подписанном в сентябре 2000 года соглашении между содержащимся под подпиской о невыезде А. Гусинским и министром печати М. Лесиным, согласно которому А. Гусинский отдавал контрольный пакет акций холдинга `Медиа-МОСТ` группе `Газпром-Медиа` во главе с А. Кохом в обмен на `прекращение уголовного преследования гр. Гусинского Владимира Александровича по уголовному делу, возбужденному в отношении его 13 июля 2000 года, перевода его в статус свидетеля по данному делу, отмена избранной меры пресечения в виде подписки о невыезде`
Сколько-нибудь бурной негативной реакции на разрушение `империй` Б. Березовского и А. Гусинского не наблюдалось даже в бизнес-сообществе: ни паники, ни вспышек страха власти, ни бегства капиталов отмечено не было. Более того, с 2000 до середины 2003 года российские капиталы возвращались в страну.
Между тем, после отъезда Б. Березовского и А. Гусинского за границу усилия по `нормализации` отношений между властью и бизнесом на некоторое время явно сошли на нет. Процесс `равноудаления` временно затих. Семья отреклась от Б. Березовского, резко умерила политические амбиции и - как следствие - не только сохранила свое влияние в госаппарате, но и начала информационную войну против новой усиливающейся неформальной экономической группы, получившей с легкой руки `семейных` пиарщиков название `питерские чекисты`. Впрочем, все закончилось без видимых жертв с той и другой стороны.
Атака власти на бизнес возобновилась весной 2003 года. Объектом атаки была уже не Семья, а ЮКОС и М. Ходорковский. И на сей раз основной политической задачей атаки было уже не просто `равноудаление`, а странная с точки зрения демократии идея недопущения какого бы то ни было автономного (точнее, неподконтрольного Кремлю) участия бизнеса в политике - даже если это участие осуществляется общепринятыми в стабильных демократиях методами, то есть путем открытой поддержки на выборах тех или иных партий или кандидатов, лоббированием законов и пр. Цель - нанесение превентивного удара по общественным позициям М. Ходорковского, которого, в силу сочетания в этой фигуре независимости и влиятельности, Кремль, судя по всему, склонен рассматривать как потенциальную политическую угрозу, а, может быть, и как потенциального конкурента.
Впрочем, этой политической задачей атака государства на ЮКОС не исчерпывалась. В ней явно присутствовало и присутствует желание целого ряда заинтересованных групп и лиц осуществить перераспределение собственности Компании в свою пользу.
Демонстративный, нарочито внеправовой характер действий против ЮКОСа встревожил бизнес-сообщество. Последовала робкая просьба бизнеса к Президенту прояснить свою позицию в этом вопросе. Однако после резкого заявления В. Путина о том, что никаких специальных встреч по этому поводу он проводить не намерен, бизнес испугался. Смысл овации, устроенной В. Путину делегатами 13-го съезда РСПП в ноябре 2003 года, предельно прост - `нам все ясно, мы больше в политику без разрешения ни ногой, только нас не трогайте`. Точно таков же смысл многочисленных в последнее время показных акций различных предпринимателей, демонстрирующих кто свою преданность православию и российской имперскости, кто внезапно проснувшуюся социальную озабоченность. Другой тип реакции бизнеса на сложившуюся ситуацию - вывоз капитала, резко возобновившийся с началом действий против ЮКОСа.
Между тем, занявшись разрушением ЮКОСа, пуганием бизнеса и выдавливанием его из политики, Кремль упустил совершенно реальную возможность превращения бизнеса в равноправного партнера власти по прозрачному политическому диалогу. Решение или даже сколько-нибудь заметное продвижение к решению этой задачи означало бы для России не только настоящую культурную революцию и формирование важнейших предпосылок развития нормальной политической демократии, но и создание условий, без которых невозможна эффективная борьба с коррупцией.
Такая задача вполне могла быть решена крайне популярной властью без какого бы то ни было ущерба для своего имиджа и политической стабильности страны. Однако, власть предпочла принципиально иную парадигму действий.
Установление государственного контроля над общероссийскими телеканалами
Как и в случаях с региональными элитами и большим бизнесом, ситуация в СМИ, сложившаяся к моменту прихода В. Путина к власти, была далека от совершенства.
В России не было общественного телевидения (в том смысле, в каком общественное телевидение существует, например, в Великобритании), которое бы задавало остальным каналам и программам стандарты объективного информационного вещания.
Первый канал (ОРТ) последовательно работал в интересах Б. Березовского. Четвертый канал (НТВ) столь же последовательно, но явно более талантливо, отстаивал интересы В. Гусинского. Третий канал ориентировался на мэра Москвы Ю. Лужкова. Что же касается формально государственного канала РТР (ныне `Россия`), то он был подвержен одновременному влиянию многих зачастую боровшихся между собой влиятельных групп и фигур, принадлежавших к федеральной властной элите. В результате информационная политика РТР была внутренне противоречивой и далеко не всегда официозной.
Война с Б. Березовским и В. Гусинским, смена руководства РТР и резкое ослабление позиций региональных элит вообще и московской в частности радикальным образом изменили ситуацию в СМИ.
Однако утверждать, что все происшедшее улучшило ситуацию на информационном рынке, было бы, мягко говоря, слишком смело.
В самом деле, при всей этической и эстетической чудовищности информационных войн между ОРТ и НТВ времен Б. Ельцина, они все же были формой острой конкуренции, в процессе которой зрители знакомились с различными точками зрения по самым болезненным проблемам России. `Многоголовость` РТР, несмотря на ее очевидную патологичность, также способствовала информационному плюрализму и конкуренции. Наконец, федеральная власть находилась под постоянным прицелом жесткой телевизионной критики. Эта критика, зачастую напоминавшая травлю, грешившая намеренным искажением фактов, и порой предельно неконструктивная, была далеко несовершенна, имела массу отрицательных сторон, и все же не позволяла власти `бронзоветь` и чваниться, постоянно напоминала ей о ее далеко не божественном происхождении и будничной роли нанятого менеджера.
Что же касается нынешнего положения дел, то оно таково. Первый, второй, а во многом и третий каналы стали сугубо официозными. Появившийся было субститут `старого НТВ` - ТВС - был достаточно быстро закрыт. Преобразованный НТВ, сохраняя элементы независимости, действует все более и более осторожно .
При этом общественного телевидения, то есть нормального, построенного по демократическим стандартам информационного вещания как не было, так и нет; информационный плюрализм резко сократился, представленность в информационном поле оппозиции минимизирована. Критика Президента практически отсутствует.
По сути дела, основные телевизионные каналы из несовершенных средств информирования превратились в довольно хорошо отлаженные инструменты пропаганды, то есть доведения до населения сообщений о том, что в стране - если говорить по-крупному - все происходит правильно, а если какие проблемы еще и остаются, то государство и Президент знают, как их решить, и в обозримой перспективе с ними справятся. Таким образом, и этот институт публичной политической конкуренции и внешнего контроля за деятельностью федеральной власти приказал долго жить.
Фактическая ликвидация системы разделения властей
Судебная власть в России никогда независимой не была. О `славных` годах Советской власти я уж не говорю. Это было давно и в другой стране. Но традиция осталась. Так что в ельцинский период суды `то вместе, то поврозь, а то попеременно` служили Президенту, парламенту, деньгам, губернаторам и пр.
Что же касается президенства В. Путина, то в этот период, особенно в ходе `дела ЮКОСа`, у российской судебной системы определился единый хозяин - Кремль, управление кадров которого, по признанию ряда политиков, фактически контролирует процесс назначения судей. Появление термина `Басманное провосудие` отражает процесс подчинения судебной системы исполнительной власти.
Совет Федерации в качестве независимой от Кремля и очень влиятельной структуры перестал существовать еще в самом начале путинского президентства в результате изменения процедуры формирования.
Выборы 2003 года ликвидировали независимость от Кремля Государственной Думы.
`Единая Россия`, единственным программным лозунгом которой фактически был mеssаgе `Мы - партия Путина`, получила в Думе конституционное большинство и стала быстро воплощать в действительность слова лидера `Единой России` и нынешнего спикера Госдумы Б. Грызлова о том. что `Государственная Дума - не та площадка, где должны разворачиваться политические баталии, а та, на которой должна проводиться эффективная государственная деятельность` .
`Единая Россия`:
- взяла под свой контроль все без исключения думские комитеты (должности председателей комитетов и первых заместителей председателей комитетов занимают сегодня только представители `Единой России`);
- свела к чистой формальности пленарные заседания (самой важной фазой работы над законопроектами стало так называемое `нулевое чтение`, то есть фаза кабинетного согласования законопроектов между руководством Комитетов Думы и Правительством/Кремлем);
- предельно сузила Совет Думы и усилила полномочия спикера;
- повысила число депутатов, необходимое для образования в Думе депутатской группы с 30 до 50 (то есть максимально затруднила образование таких групп).
В результате и без того слабо представленная в Думе оппозиция лишилась каких бы то ни было возможностей не только влиять на законодательный процесс, но и быть услышанной.
Если учесть открыто декларируемую `Единой Россией` роль исполнительницы воли Президента и существующий в этой фракции жесткий контроль над рядовыми депутатами, то можно утверждать, что нынешняя нижняя палата российского парламента и по сути, и стилистике работы превратилась из института, работающего с Президентом и исполнительной властью в режиме диалога, в структуру исполнительной власти, своего рода Госкомитет по политике, занимающийся оформлением решений, принимаемых в Кремле и в Правительстве.
Итак, характерное для эпохи Ельцина бешеное и деструктивное противостояние исполнительной и законодательной власти при Путине исчезло. Но на смену ему пришла не `цивилизованная конкуренция` и жизненно необходимая стабильной демократии система сдержек и противовесов. Вместо всего этого произошло фактическое слияние всех ветвей власти под контролем президентских структур. Функции Думы в этом новом синтезе практически тождественны функциям Верховного Совета в период расцвета Советской власти.
Усиление недемократической политической стилистики федеральной власти
Впрочем, `советизация` функций парламента - это не более чем компонент `советизации` стилистики действий федеральной власти в целом и, в частности, усиления таких фундаментальных для советского политического стиля недемократических черт, как непубличность, пренебрежение мнением меньшинства и второстепенность процедурной стороны политического процесса.
Наиболее очевидные и свежие примеры непубличности и пренебрежения мнением меньшинства - отказ `Единой России` и В. Путина от публичных дебатов во время их предвыборных кампаний.
Как заявил руководитель центрального исполкома `Единой России` партии Ю. Волков, `мы считаем нецелесообразным и опасным тратить время на рекламу и популистские выступления в телеэфире` - аргументы, абсолютно узнаваемые для тех, кто еще не забыл тональность высказываний лидеров КПСС. Близкие к `Единой России` политологи и политтехнологи добавляли, что такой крупной партии не следует снисходить до дискуссий с политическими карликами.
Официальных комментариев по поводу позиции В. Путина из его избирательного штаба не последовало. Ничего не сказал об этом напрямую и сам президент. Между тем, прокремлевские политологи, как и в случае с `Единой Россией`, заявили о том, что президенту, который со всей очевидностью будет переизбран, не следует опускаться до дискуссий с людьми, несопоставимыми с ним по популярности, и тем самым принижать свой образ в глазах избирателей.
Многие в подтверждение правильности президентской линии ссылались на Б. Ельцина, в свое время тоже отказавшегося от публичных дебатов с Г. Зюгановым. Однако ситуация Б. Ельцина на выборах 1996 года принципиально отличалась от ситуации В. Путина в 2004 году.
Популярность Б. Ельцина была почти нулевой, тогда как рейтинг популярности Г. Зюганова превышал 30%. В такой ситуации одним из немногих имиджевых ресурсов Б. Ельцина было `кремлевское величие`, нарочитая демонстрация несопоставимости его политических масштабов с масштабами конкурента. Кроме того, Б. Ельцин был тяжело болен, так что вести публичную полемику ему было и физически и психологически тяжело, если вообще возможно.
Положение В. Путина иное. Он не страдает никакими физическим недугами и фантастически популярен. При такой популярности любое действие Президента общественное мнение записывает ему в плюс. Вероятность проигрыша нулевая. Более того, в ситуации В. Путина власть вполне могла бы позволить себе роскошь, не заботясь о `принижении образа`, встретиться на дебатах с остальными кандидатами, тем самым продемонстрировав уважение к представителям политических меньшинств, то есть проведя для общества показательный урок подлинно демократического поведения и открытости.
Если этого не делается, значит это вопрос рационального выбора политического стиля.
Взгляд на политическую процедуру как на что-то второстепенное по сравнению с содержательной стороной дела достаточно хорошо прослеживается в выступлении Президента на заседании в Кремле 9 марта 2004 года, на котором был представлен новый Кабинет министров: `Мы знаем, что, согласно Основному закону, после 14 марта предстоит еще пройти процедуру сложения полномочий. Однако для представляемого сейчас Кабинета министров это будет чисто формальным актом. Рассчитываю, что мы избавим с вами страну от, казалось бы, неизбежного после выборов Главы государства длительного и вредного периода рассаживания в бюрократические кресла и дележа министерских портфелей`
Еще одна стилистическая черта нынешней федеральной власти - широкомасштабное использование административного ресурса в ходе предвыборных кампаний. Разумеется, административный ресурс применялся и в ельцинский период. Однако тогда он применялся довольно стыдливо. Кроме того, он не был консолидирован. Значительная часть губернаторов использовала его не столько в интересах федеральной власти, сколько для достижения своих собственных целей, зачастую с целями федерального центра не совпадающими. Так, например, административная поддержка `Нашего дома - Россия` осуществлялась многими губернаторами сугубо формально, `для галочки`, чтобы продемонстрировать лояльность центру. Однако по существу это была не более чем имитация деятельности. Поддерживая НДР на словах, значительная часть губернаторов делала все возможное чтобы не допустить существование на своей территории сколько-нибудь влиятельной организации `партии власти`, так как рассматривала эту организацию как своего политического конкурента и `агента Кремля`.
Сегодня все не так. Административный ресурс консолидирован и контролируется Кремлем. Ответственные за его использование работают `на совесть`, соревнуясь перед центром в своем усердии. В результате масштабы применения административного ресурса становятся фантастическими.
Вот один из примеров. Как сообщали СМИ, 25 декабря 2003 года на совещании председателей и секретарей избирательных комиссий субъектов федерации председатель ЦИК А. Вешняков заявил, что на выборах в Чечне и Ингушетии проголосовало на 11% больше избирателей, чем их существует на самом деле. Подобная ситуация, по словам А. Вешнякова, сложилась в Московской и Калужской областях. В первом случае количество заполненных бюллетеней превысило число зарегистрированных избирателей на 4,4%, а во втором - на 5% . В Чечне, разумеется, еще и не такое могло быть. Но Московская и Калужская области - это территории, где нет военных действий и где явка избирателей, по данным того же ЦИК, мало отличалась от общероссийской, равной примерно 56%. Так что масштабы использования административного ресурса в этих областях легко оценить сопоставив 104,4% и 105% с 56%.
Еще один пример использования административного ресурса - трансляция 12 февраля в прямом эфире РТР выступления Путина перед своими доверенными лицами. По словам секретаря ЦИК О. Застрожной, это является прямым нарушением правил предвыборной агитации. `Это полный аналог того, как освещалась встреча президента с кандидатом в губернаторы Санкт-Петербурга Валентиной Матвиенко`, сказала Застрожная и добавила, что `очень сложно противостоять такому административному ресурсу` . Председатель ЦИК А. Вешняков был в оценках несколько мягче и заявил лишь, что, освещая встречу В. Путина с доверенными лицами 12 февраля, государственные СМИ допустили `элементы перебора`.
Краткие выводы
За четыре года правления президента В. Путина в России на смену хаоса власти пришла система, внутри которой практически отсутствует разделение властей и система институциональных сдержек и противовесов. Главным, иерархически высшим звеном этой системы является Президент и его администрация. Все остальные институты и ветви власти фактически подчинены президентским структурам. По-настоящему демократическая (то есть публичная и основанная на прозрачных правилах и процедурах) политическая конкуренция внутри этой системы практически отсутствует, уступив место `подковерной` борьбе различных групп властной элиты.
`Объединенная система` федеральной власти крайне ослабила региональные элиты и вытеснила из политики большой бизнес. Тем самым она подорвала политические позиции единственных общественных групп, которые в условиях слабого гражданского общества и партийной системы в России только и могли быть внешними по отношению к федеральной власти противовесами и играть для нее роль равноправных партнеров по диалогу. В результате федеральная власть не только ликвидировала публичную конкуренцию внутри себя, но и создала себе неконкурентную внешнюю среду.
Наконец, поставив под государственный контроль ведущие телеканалы федеральная власть застраховала себя от любой критики, способной получить общественный резонанс внутри страны.
Стилистически федеральная власть становится все более и более `советской`, недемократичной и закрытой.
Таким образом, к настоящему моменту в России сложилась и постоянно укрепляется система политической властной монополии со всеми характерными для любой политической монополии негативными чертами. Главные из этих черт - отсутствие эффективных механизмов блокирования неверных управленческих решений и господство `подковерных методов` борьбы внутри правящей элиты.
В российских условиях болезненные проявления политического монополизма усугубляются следующими обстоятельствами:
- большая часть властной элиты, равно как и российское общество в целом страдает правовым нигилизмом и `авторитарным синдромом`;
- властные структуры всех уровней поражены чудовищной по масштабам коррупцией.
Причины трансформации федеральной власти
`Фактор Путина`
Роль личности в рассматриваемой истории, разумеется, нельзя недооценивать. Но приписывать авторство системы исключительно В. Путину тоже было бы несправедливо.
Да, В. Путин, в отличие от Б. Ельцина, судя по всему, психологически не склонен к публичной политике. Если бы склонность к публичности у Путина существовала, он вряд ли выбрал бы себе в начале трудовой карьеры одну из самых, если не самую непубличную профессию.
Да, В. Путин, в отличие от Б. Ельцина, не прошел тяжелейшей школы публичной политической борьбы в постсоветские времена. Опыта открытой политической конкуренции у него практически нет. В СПб В. Путин склонностью к публичности не отличался, а был, в первую очередь, человеком аппаратным. На вершину российского политического Олимпа он пришел тоже из далеко не публичных структур.
Отсутствие склонности и опыта публичной политической борьбы не дают В. Путину возможность чувствовать себя уверенно в атмосфере острых баталий на `открытом политическом рынке`. Возможно, потому он такой атмосферы и не любит. Об этом, в частности, можно судить по характеру его эмоциональных реакций на `неудобные вопросы`, получаемые им порой на пресс-конференциях, да и по тем усилиям, которые путинская пресс-служба предпринимает, чтобы от таких вопросов его оградить .
А между тем, как утверждают многие политологи, важность рейтингов Путин очень хорошо понимает и тщательно следит за динамикой собственной популярности.
Учитывая сказанное, беспрецедентно высокая - 80-процентная - популярность В. Путина вполне может представляться ему уязвимой для атаки со стороны людей более него искушенных в публичной политике, людей, которым в `открытом бою` он мог бы и проиграть. А потому любая фигура, способная (пусть даже потенциально) стать его публичным политическим оппонентом или просто действовать в публичном политическом пространстве автономно от него, возможно, видится В. Путину серьезным противником. Независимо от того, каким рейтингом популярности обладает эта фигура в настоящее время - десятью, тремя или одним процентом.
В такой ситуации при необходимости защитить один из своих важнейших политических ресурсов - рейтинг популярности - В. Путин естественно будет уклоняться от использования средств, с которыми он чувствует себя неуверенно, то есть от средств публичной политики. В. Путин будет стараться применять инструменты, обращаться с которыми он хорошо умеет, то есть средствами политики непубличной, аппаратной. А эта политика предполагает не столько развитие конкурентного пространства и открытую борьбу с соперниками, сколько блокирование возможностей политического и общественного усиления как реальных, так и потенциальных конкурентов.
Несклонность В. Путина к публичной конкуренции может иметь и еще одно основание. Появление у Президента публичных оппонентов может рассматриваться его окружением - тоже воспитанным в традициях непубличной (аппаратной) политики - как показатель слабости лидера, то есть возможности начать интриговать против него. А это для В. Путина, как и для любого другого руководителя, крайне нежелательно.
Если эти аргументы хоть в какой-то мере являются для В. Путина реальными, то их актуальность должна всячески усиливаться тем обстоятельством, что свою политическую жизнь после 2008 года он, скорее всего, заканчивать не собирается. Так что вопрос о возможности свободно, то есть во внеконкурентной среде, определить себе преемника для него не менее важен, чем вопрос о победе на выборах 2004 года. О значимости этой проблемы для Президента свидетельствует, в частности, многократно цитированная СМИ фраза В. Путина во время его выступления перед доверенными лицами 12 февраля 2004 года: `Задача руководителя высокого ранга - предложить обществу человека, который будет достойно работать дальше` .
В том, что касается В. Путина, это собственно и все.
Однако вряд ли психологические особенности и политические склонности одного человека - пусть даже и Президента - это фактор, достаточный для глубинной трансформации федеральной власти. Так что проблема куда глубже, и помимо `фактора Путина` включает в себя, как минимум, еще два обстоятельства:
- состояние властной элиты и
- состояние массового сознания.
Состояние властной элиты
Если говорить о федеральной властной элите постсоветской России, то последовательные, `идейные` либералы в ней и при Б. Ельцине, и сейчас составляли и составляют меньшинство. Что же касается людей `временно охваченных` либерализмом, то их количество в разные времена было разным - сначала много, затем все меньше и меньше.
В первой половине 90-х годов в федеральной властной элите совокупная доля `постоянных` и `временных` либералов была весьма велика. И что еще более важно, либералы были популярны и занимали во власти ключевые позиции.
Своему возвышению либералы были обязаны, прежде всего, массовым настроениям конца 80-х годов: мощной вспышке нелюбви к КПСС и наивной веры в то, что устранение коммунистов от власти позволит России в течение 2-3 лет превратиться в страну процветания, изобилия товаров и услуг, высоких доходов, а также в объект любви и уважения со стороны Запада.
Эта эмоциональная волна и вынесла на политические вершины наиболее яростных критиков коммунизма, которыми оказались люди одновременно склонные к либеральным идеям и публичности. Именно эти люди в течение некоторого времени и задавали в федеральной власти тон, определяя ее действия и стилистику поведения.
Продолжалось это, однако, недолго. Постепенно удельный вес и влияние либералов стали снижаться. Идеологов заменяли прагматики, лучше умеющие управлять, но менее приверженные идеям либерализма и публичности. Политическая конкуренция все еще была для них `священной коровой`, но все же не столь священной, как для идеологов.
На смену прагматикам шли циники, видевшие в политической конкуренции уже не более, чем вуаль, придающую пристойный вид `реальной политике` (то есть использованию административного ресурса). Приток во власть циников особенно усилился в период второго президентства Б. Ельцина и во многом стимулировался Семьей и лично Б. Березовским.
Параллельно со снижением доли и влияния либералов, во власть все больше приходили люди иных идеологических убеждений: `государственники`, националисты, социалисты и т.д. Шли в нее и люди без идеологии, технократы, желающие просто эффективно служить власти, то есть обеспечивать проведение в жизнь поставленных руководством решений, не ограничивая себя в выборе средств рамками той или иной идеологии.
В таких условиях приверженность некоторым `романтическим` либеральным представлениям - в особенности в том, что касается политической конкуренции - все более и более становилось для федеральной элиты анахронизмом. Так что отказ от `либеральных предрассудков` публичности и конкурентности был лишь делом времени. И вот оно наступило.
Создается впечатление, что очень многие, если не большинство представителей сегодняшней федеральной элиты искренне считают отсутствие конкурентов и концентрацию власти в одних руках главными условиями эффективности управления, то есть смотрят на государственную машину не глазами публичных политиков, а глазами администраторов. Об этом, в частности, свидетельствует распространенность среди представителей власти многочисленных вариантов идеологии, а точнее сказать мифологии авторитарной модернизации: от правого `мифа о Пиночете` до левого мифа о `Китайской модели развития` и национально специфического мифа об `Особом, православном пути России`. Основное, что роднит между собой эти очень разные в деталях концепты, - базовая идея о благословенности `единой и неделимой` верховной власти, то есть власти, внутри которой отсутствует система сдержек и противовесов и которая не обременена сильными конкурентами.
Состояние массового сознания
Практически все социологические исследования российского общественного мнения, в том числе и проводившиеся лично мной начиная с 1986 года, свидетельствуют о глубокой укорененности в сознании россиян авторитарного синдрома и `советскости`. Эти черты прослеживаются практически во всех социальных группах, включая и столичную интеллигенцию, традиционно считающуюся самым демократически настроенным слоем нашего общества.
Наблюдавшийся в конце 80-х - начале 90-х годов всплеск популярности лозунгов `свободы`, `рынка` и `демократии` был обусловлен не столько желанием свободы, сколько нелюбовью к надоевшим коммунистам и ожиданием скорейшего экономического и социального чуда.
Чуда не произошло, и слово `либерализм` для большей части российского общества постепенно стало ругательным.
Сегодня большинство населения устало от политики и неопределенности. Устало терпимо относиться к социальному неравенству и разуверилось в способности собственными усилиями обеспечить себе достаток. В результате идея ликвидации неравенства стала тождественной идее `отнять и разделить` и впредь не допускать появления слоев, которым можно было бы завидовать. Отсюда растущая популярность лозунгов уравниловки, борьбы с `олигархами` и вообще с богатыми - с первыми тюрьмой, со вторыми - налогами. Отсюда и все более распространяющееся желание, чтобы Россию боялись другие страны: пусть я бедный, зато `наших` все боятся, так что, мне есть, чем гордиться. Словом, и без того сильный авторитарный синдром усиливается, причем главным образом за счет наиболее агрессивных своих компонентов.
Впрочем, целый ряд глубоких перемен в лучшую сторону за прошедшие 10-15 лет в массовом сознании все же произошел. По данным общероссийского опроса, проведенного нами в 2002 году, примерно половина россиян - по крайней мере, на декларативном уровне - поставила имеющиеся у них политические права и свободы выше гарантий материального благополучия .
Однако и сейчас, и раньше подавляющее большинство российских граждан все-таки желало бы видеть государство владельцем крупных предприятий. Идея конкуренции в политике для примерно половины россиянин чужда - концентрация власти в одних руках все еще представляется им куда более эффективным средством решения политических задач. Да и на публичную политику люди чаще всего смотрят как на `бессмысленную болтовню` и `склоки`.
Иными словами, в области политических представлений у нас сегодня наблюдается единство большинства населения и большинства властной элиты. Такое единство делает складывающуюся систему федеральной власти весьма устойчивой - по крайней мере, в краткосрочном плане.
Что же касается средне- и долгосрочных тенденций развития системы, то это является темой следующего раздела.
Система федеральной власти - оценка перспектив
Как уже говорилось, в складывающейся системе федеральной власти практически нет механизмов, сдерживающих свертывание (или, как минимум, редукцию) институтов нормальной представительной демократии.
Между тем факторов, работающих на ее последовательное отдаление от демократической модели, больше, чем достаточно. О части из них говорилось выше.
Укажу здесь на несколько дополнительных обстоятельств.
Недемократическому развитию федеральной власти будут способствовать террористические акты на территории России, усиливающие популярность в массовом сознании национализма, ксенофобии и агрессивной великодержавности. Рассчитывать на то, что в ближайшие годы с терроризмом в нашей стране будет покончено, вряд ли стоит. Во всяком случае, подавляющее большинство экспертов-политологов сходится но том, что с нерешенной чеченской проблемой, а значит и с террором, России придется жить еще не одно десятилетие.
Антидемократическим тенденциям во власти будет способствовать и желание части нынешней властной элиты устроить передел собственности в свою пользу, применяя в качестве инструмента дележа государственные силовые структуры, послушные суды и `свою` Государственную Думу.
В том же направлении будет действовать и начавшееся ухудшение отношения к России со стороны ведущих стран Запада.
Теперь о политической жизни в России.
В ближайшие несколько лет она, по-видимому, будет характеризоваться постоянным увеличением разрыва между `виртуальной` политикой (политическими декларациями, программами, принимаемыми Думой экономическими законами либерального толка и пр.) и реальной политической практикой.
Надеяться на то, что `правильные` законодательные акты, касающиеся экономики или судебной системы, заработают в складывающееся политической обстановке, не следует. В России, куда более чем в Европе или США, важна не столько буква закона, сколько правоприменительная практика. А она решающим образом зависит от традиций, доминирующего политического стиля, общественной атмосферы и пр. Так что, принимаемые `либеральные` законы, скорее всего, будут соблюдаться лишь в той степени, в какой они будут соответствовать все более и более нелиберальному правосознанию элиты и представителей правоохранительных органов.
Не исключено, однако, что этот разрыв окажется явлением сугубо кратковременным. Процесс становления новой системы федеральной власти вполне может оказаться куда более быстрым и глубоким, чем это представляется сейчас. В этом случае реальная политика достаточно быстро минимизирует чуждые ей по духу проявления политики `виртуальной` и изгонит либерализм уже не только из непубличной политической реальности, но из словесных конструкций, адресуемых властью собственному населению и внешнему миру.
При таком развитии событий возрастает вероятность того, что в достаточно скором времени политическую поддержку получит доктрина модернизации, главным мотором которой будет провозглашено государство. Частный российский капитал в рамках этой доктрины должен будет действовать в соответствии с государственными `рекомендациями`. Что же касается капитала иностранного, то его широкое проникновение в некоторые `базовые` отрасли экономики (прежде всего, ТЭК и транспорт) будет рассматриваться как угроза суверенитету страны.
Неизбежным `спутником жизни` формирующейся системы федеральной власти будет рост коррупции. Одолеть коррупцию с помощью соответствующей комиссии при Президенте, антикоррупционного отдела в Государственной Думе и Счетной палаты, даже если они будут действовать сверхэнергично, вряд ли возможно.
Чтобы борьба с коррупцией в России имела шанс на успех, деятельность `аппаратных` структур должна быть подкреплена деятельностью мощных `внеаппаратных` сил.
В обществе должны существовать независимые от государства СМИ, не боящиеся жестко атаковать власть, устраивать журналистские антикоррупционные расследования и беспощадно придавать их гласности.
Необходима сильная оппозиция, заинтересованная в дискредитации групп и партий, стоящих у власти, и потому подхватывающая журналистские антикоррупционные расследования, раздувающая их до размеров политических скандалов, способных свалить правительство и выбросить из политики государственного служащего любого уровня.
Нужен не боящийся государства частный бизнес, активно финансирующий такую оппозицию.
Нужны независимые суды, в которых могли бы проходить открытые антикоррупционные процессы.
Словом, нужно именно то, что худо-бедно начинало прорастать на российской почве, но было подавлено нынешней системой власти.
Как уже говорилось, складывающаяся система федеральной власти опирается на единство мировосприятия властной элиты и большинства населения страны и не имеет серьезных оппонентов. А потому она весьма устойчива и вполне может просуществовать довольно долго - по моим представлениям, лет 10-15.
Затем, по всей вероятности, начнется ее ослабление-разрушение, обусловленное возрастающей неэффективностью (из-за кумулятивного накопления управленческих ошибок , роста коррупции и пр.), оформлением внутри властной элиты групп с противоположными интересами и обострением между ними `подковерной` борьбы за доминирование в политике и экономике, а также ростом естественного негативизма населения по отношению к несменяемой команде во власти.
Впрочем, результатом этого `ослабления-разрушения` может оказаться не только распад системы власти, но и распад страны.
httр://www.ореn-fоrum.ru/mееting/872.html
http://nvolgatrade.ru/
