Сегодня выходит в российский прокат новый фильм `О любви` известного кинорежиссера Сергея Соловьева. Картина поставлена по рассказам Антона Чехова, но своеобразно: в ней, например, есть кадры с выступлениями `Битлз`. Накануне премьеры Сергей Соловьев поговорил с корреспондентом `Новых Известий` о странностях воплощения современности и литературной классики на экране.
- В вашей экранизации Чехова сюжет периодически прерывается современными эпизодами с участием вашего сына, кадрами с выступлениями `ливерпульской четверки` и демонстрацией компьютера. Для чего вам это понадобилось? Вряд ли вы просто хотели сказать, что Чехов и сегодня современен?
- Конечно-конечно. Но меня действительно раздражают эти наши милые дурачества, мол, `вот были шестидесятники, потом пришли семидесятники, но когда пришли восьмидесятники, то, черт возьми, все перевернулось, уж не говоря о девяностодесятниках, которые...`. Это такая бесстыдная галиматья, существующая просто для развлечения. Я хорошо помню себя с 1953 года и могу сказать, что до сегодняшнего дня ничего не переменилось. Разве только все эти глупости - Сталин, Хрущев, Брежнев, - те глупости, которые придуриваются основными умностями жизни. Ну произошла смена этих придурков, потом смена одного идиотического общественного устройства на другое, еще более идиотическое... Но по-настоящему, и я не устаю это повторять, мы живем в постпушкинскую эпоху. Мы говорим на языке, который нам оставил Пушкин, мы решаем те загадки, которые загадал нам Пушкин. Вся наша культура постпушкинская - и Малевич, и Кандинский, - все они абсолютные постпушкинисты. Поэтому, когда Чехов пишет: `Через 200 лет жизнь станет прекрасной`, - я тоже надеюсь, что станет, но твердо знаю, что этого не будет. В фильме меня интересовала константа настоящей человеческой жизни, которая заключена в любви, в страсти, в верности-неверности, в понимании того, кто мы, откуда и зачем. Вот это все - настоящая подлинная жизнь. Она запечатлелась в Чехове и напрямую передалась Битлам, которые произвели впечатление, прежде всего только тем, что вернули сознание молодого человека из мира фальшивых понятий в мир понятий подлинных.
- 35 лет назад вы дебютировали с жизнерадостным, оптимистичным Чеховым. Сюжет вашей нынешней картины `О любви` построен на `депрессивном` Чехове - фильм о любовных разочарованиях и самоубийстве совсем юного человека. Такая очередность чеховских сюжетов в вашем творчестве символична?
- Нет. Прежде всего я не согласен с определением `депрессивный`. Так устроена жизнь. У всего на свете есть финал, и он, как правило, трагический. Просто у моих первых картин было такое настроение: `жизнь ужасна, но весела, и все образуется`. А теперь `жизнь ужасна, но весела, и ничего не образуется`. Но до того как наступает депрессия, в жизни происходит много всего радостного. И мне было важно запечатлеть в картине счастливейшие моменты жизни. Я бы даже сказал, `бессмысленно счастливейшие мгновения жизни`, чтобы полней и сильней был ощутим этот контраст.
- Всем известно, что Чехов называл свои произведения комедиями, но каждый читатель вкладывает в это определение какой-то свой, личный смысл. Что `комедия Чехова` значит для вас?
- Значит, как я уже сказал, что жизнь ужасна, но весела. Означает вот это странное, чеховское веселье. Недавно на меня произвели колоссальное впечатление воспоминания Михаила Чехова. Он рассказывает, как в последние годы жизни его брат гулял по Ялтинской набережной, его все знали, он был с палочкой и в пальто. Вокруг него бегали татарчата и кричали: `Антошка чахоточный идет! Антошка чахоточный идет!`. Такая вот странная картина жизни. Он не мог не понимать, что он действительно Антошка чахоточный. Но при этом он - Антон Павлович Чехов, который кое-что понял, кое-что сообразил, кое о чем сумел оставить свои заметки, полезные для множества людей.
- Фильм `О любви` очень медленный. Такой ритм связан с вашим представлением, ощущением ХIХ века?
- Прежде всего это связано с моим отвращением к нынешнему соревнованию нашего кино с американским - с этим знаменитым драйвом. Здесь, в России, существует свой ритм жизни. Картина Тарковского `Зеркало` не медленная и не быстрая, она русская. Зритель уже сильно испорчен этими искусственными быстрыми темпами американской жизни, которые к России не имеют никакого отношения. Поэтому я и решил снять картину с ощущением того времени. Это и есть нормальное русское течение времени.
- Наверное, снять в ХХI веке фильм в стилистике кино начала века прошлого - опасный эксперимент?
- Никаких специальных задач по стилизации я перед собой не ставил. Просто хотел сделать картину как бы по законам трехчастной музыкальной формы. И эта форма с трудом впитывает в себя бытовое отношение к изображаемому предмету, потому что музыкальная форма - это не жизнь. И актер - это экранный образ, он соткан из света и тени, из странного движения со скоростью 24 кадра в секунду. Меня интересовала музыка этой истории. Первая часть очень медленная, но так и пишут в партитурах: `очень медленно, выразительно`. Вторая часть - скерцо: быстро, легко, играючи. Это другое ощущение мира, но никак не беготня по магазинам. И третья часть объединяет и то и другое, в то же время это какое-то новое движение. Я ни в коем случае не проповедую такого рода кино, не говорю, что оно лучше, чем другое. Но убежден, что кино должно быть много, и каждый зритель должен найти в этом большом количестве фильмов то, с чем его душа вступает в прямой резонанс.
- Герой вашей картины, 15-летний Володя, стреляется из-за оскорбленных чувств. Во времена Пушкина дуэли и суицид были очень популярны и даже модны. Во времена Чехова - в меньшей степени. Сегодня этого вообще не существует - современный молодой человек скорее девушку застрелит, чем застрелится сам. Вам не кажется, что в результате социальных перемен в корне поменялось и отношение к ценности жизни и любви?
- Понимаете, мы ведь привыкли судить о временах по продуктам масскульта, и это касается не только кино. `Девушку скорее застрелит` - это же типичный масскульт. Посмотрите хоть разок передачу `Окна`:
- Чтобы я к тебе вернулась? Ты меня за кого держишь?
- А если ты ко мне не вернешься, я тебе глаз выколю... Ну нельзя же время представлять по этим больным недоучившимся людям. Да, есть огромное количество таких людей, но есть и множество замечательных, умных, нормальных людей, которые просто не участвуют в масскульте.
- То есть вы хотите сказать, что в прошлом масскульт, которым Чехов и являлся, запечатлевал суицидальную романтику, теперь же смерть из-за любви не тянет больше, чем на бытовой криминал? Это вопрос приоритетов культуры?
- Естественно. Но скорее это вопрос приоритетов нормальной человеческой жизни. То есть норма человеческой жизни не должна быть масскультной. Жизнь человеческая - это отдельный, сложнейший космос. Последнее, что у нас осталось...
- ...это любовь, но и та будет прекрасной, только лет через триста...
- Нет, еще искусство. Искусство в его нормальной, извините меня за грубое слово, бессмысленной функции. Когда ты приходишь в консерваторию, и Юрий Башмет берет четыре ноты, смысла в этом нет никакого. Это чистое сотрясение воздуха определенным способом. Но ты вдруг понимаешь, что жить стоит, что жизнь - это радость колоссальная. Пусть даже радость, омраченная... как вы это говорили, депрессивным финалом? Да, жизнь - это колоссальная радость, омраченная депрессивным финалом.
- Еще одна такая радость с депрессивным финалом описана в романе `Анна Каренина`, который вы только что начали снимать. Вы заявили об этом проекте еще лет 10 назад, и я помню, что на роль Вронского тогда пробовали Константина Кинчева.
- Тогда я попал под так называемое чубайсовское обрезание. То есть прямо накануне первого съемочного дня попали под секвестр бюджета. И вся огромная работа накрылась в одночасье. Только через десять лет мне вдруг позвонили с Первого канала и попросили зайти...
- Вам пришлось внести изменения в сценарий?
- Нет. Роман Толстого - достаточно фундаментальная основа, та самая редкая вещь, которую просто нужно читать, а не трактовать. Знаете, был такой замечательный режиссер, мой первый художественный руководитель, Лео Арнштам. Он очень дружил с Дмитрием Шостаковичем, они вместе заканчивали консерваторию. И Шостакович написал не то четырнадцатую, не то пятнадцатую симфонию, я сейчас не помню, и послал Арнштаму партитуру. Арнштам стал ее читать, дошел до медленной части и вдруг смотрит - мама моя, чистый Малер, медленная часть из Малера. Он в ужасе звонит Шостаковичу и говорит: `Митенька, родненький, я не хочу тебя огорчить, но, вероятно, ты заработался. У тебя в медленной части от ноты до ноты идет малеровский медленный кусок`. А Шостакович ему отвечает: `Я знаю, Лелик. Ты бы знал - какое наслаждение просто переписать эти ноты`. Так вот, вы бы знали, какое наслаждение просто переписать `Анну Каренину` на кинопленку.
Справка `НИ`
Сергей СОЛОВЬЕВ родился 25 августа 1944 года в карельском городе Кемь. В 1969 году окончил режиссерский факультет ВГИКа. Известность получил в 70-е годы как экранизатор русской классики: `Семейное счастье` (1970) по Чехову, `Егор Булычев и другие` (1971) по пьесе Горького, `Станционный смотритель` (1972) по Пушкину. В фильме `Сто дней после детства` (1974), получившем `Серебряного медведя` на Берлинском кинофестивале (1975), открыл стране актрису Татьяну Друбич, ставшую впоследствии его женой. Работа Соловьева `Чужая Белая и Рябой` была оценена Большим специальным призом жюри Венецианского кинофестиваля в 1986 году. Фильм `Асса` (1988) стал настоящим манифестом молодежи конца 80-х. Позднее появились картины `Черная роза - эмблема печали, красная роза - эмблема любви` (1989), `Дом под звездным небом` (1991), `О любви` (2003). Соловьев был председателем Союза кинематографистов России (1994-1997), президентом Московского международного кинофестиваля (ММКФ) (1995-1997). Сейчас он преподает во ВГИКе и руководит объединением `Круг`.
15 марта 2004 года
ЕЛЕНА СЛАТИНА, `Новые Известия`
`ЗАО `Газета Новые Известия`
http://nvolgatrade.ru/
