А вернуться на сцену ему помог образ любимой супруги, гениальной Екатерины Максимовой.
— Вы только что изумили Нью-Йорк, станцевав там премьеру.
— Именно в Нью-Йорке в `Метрополитен-опере` 20 лет назад я официально попрощался со сценой, в последний раз станцевав `Жизель`… Но вот теперь по случаю моего предстоящего юбилея организаторы Молодежного Гран-при Америки собрали звезд мирового балета в Нью-Йорке на гала-концерт. Были и замечательные российские танцовщики, приехали артисты ансамбля Моисеева, выступили наши чемпионы мира по танцам. Приняла участие пара из Украины от Раду Поклитару — надо сказать, сейчас в мире очень много украинцев прекрасно работают на лучших сценах… А сколько я повидал в Нью-Йорке людей, которых не видел по 40, 50 лет — когда-то это были соученики по балетной школе, коллеги по первым годам в Большом театре, разъехавшиеся по всему миру, живущие теперь во Франции, Англии, Бразилии, Италии, Уругвае…
Уж не говорю о ньюйоркцах, которые помнят меня по дебюту 1959 года. И у меня родилась идея — закончить этот вечер таким специальным номером-посвящением. Как бы размышлениями пожилого артиста о большой прожитой жизни. Естественно, совершенно ясно, что отправной точкой стал уход из жизни Кати (Екатерина Максимова скоропостижно скончалась 28 апреля 2009 года. — `Труд`). И здесь еще одно совпадение произошло. В начале февраля, сразу после вечера памяти Кати в Московском доме национальностей я попал на концерт, где прекрасная пианистка Екатерина Мечетина играла Первую балладу Шопена. Настроение этого произведения удивительно совпало с моим. И я задумал такую композицию продолжительностью 9,5 минуты, где на рояле играет Катя Мечетина, а со мной танцует юная балерина Даша Хохлова, ей 18 лет — символ юности, того светлого, что было в жизни и что из нее не забыть никогда. К сожалению, в Нью-Йорке не было Катюши Мечетиной, но был другой концертирующий американский пианист Макс Баррос, и это прошло как-то даже для меня невероятно волнующе, затронуло весь зрительный зал. Потому что в конце все, весь зал Сити-Центра (а это 2700 мест, они даже галерею открыли, которая у них обычно не продается) встали, у очень многих были слезы на глазах.
— Танец ваш был техничный?
— Смотря, что в данном случае понимать под техничностью.
— По-прежнему с прыжками?
— Нет, ну, конечно, прыжков не было. Это было бы даже странно… Дело в том, что каждый артист, если он хочет продолжать свою карьер — а я, напомню вам, после того прощания со сценой 20 лет назад не хотел ее продолжать, и даже никогда не думал, что когда-нибудь еще буду на балетной сцене, — так вот, мне кажется, каждому артисту надо соответствовать своему возрасту. А так как мой герой в этой балладе — артист пожилой, то, безусловно, прыжки здесь неуместны. Но динамика была.
— А помните, как на вашем 60-летии, танцуя `Грека Зорбу`, вы прошлись в прыжках целый круг по сцене Большого театра, и зал неистовствовал! Могли бы в принципе сейчас это повторить?
— Как тогда? Нет. Но я думаю, что и тогда не надо было мне этого делать. Потому что это все равно хуже того, что я делал раньше. Если появляется у тебя что то, что ты уже не можешь сделать так, как делал когда то, поражая своими движениями публику, то лучше не делать этого вовсе. Публике-то все равно, сколько тебе лет, она не станет делать тебе скидку на возраст.
— А в России что будет на ваш юбилей?
— Я буду в эти дни в Перми. Опять совпадение: 18 числа, то есть в мой день рождения, открывается ежегодный конкурс `Арабеск`. Двадцать лет назад мы с Катей открывали первый такой конкурс. И в этом году он будет посвящен ей. И завершится он 28-го, в первую годовщину ее ухода. Там пройдет гала-концерт, в котором будет включен балет Гордона Гетти `Заклятие рода Эшеров`. И, наверное, я там — надеюсь, уже с Катей Мечетиной и, конечно, с Дашей Хохловой — повторю `Балладу` Шопена.
— Ну, а в Москве-то что?
— Я не знаю, что будет в Москве. Большой театр, по-моему, поставил на 20-е число `Жизель` в мою честь. Больше, по-моему, сейчас ничего не будет. Зато комитет российской премии Людвига Нобеля в Петербурге предложил сделать вечер для друзей в Париже, к которому выпускают новый фотоальбом `Признание в любви` двух французских фотографов. В Петербурге и в Угличе пройдут выставки моей живописи.
— Вас самого здесь не будет?
— Нет, не будет.
— Вы с Екатериной Сергеевной последний раз, наверное, и виделись на ваш прошлый день рождения? Помнится, на ее похороны вы прилетели из Италии.
— Именно так. Мы должны были поехать вместе, но она, как всегда, отказалась по причине того, что у девочек — учениц в театре были какие-то вводы, и она была нужна им. Все было как обычно. Мы каждый день созванивались, но в тот вечер я не смог дозвониться до дома — никто не отвечал. Я забеспокоился. Когда позвонил снова утром, узнал, что случилось страшное. Люди по-разному уходят из жизни. У Кати произошла остановка сердца. Мы с мамой Кати не хотели разрешать вскрытие, но врач-патологоанатом тогда мне сказал: `Владимир Викторович, такой преждевременный внезапный уход всегда вызывает кривотолки, я очень прошу вас понять меня правильно — вскрытие сделать необходимо`. И мы согласились. Позже он позвонил мне и сообщил заключение: `Она умерла во сне — внезапно остановилось сердце. Никто не мог это предвидеть или помочь. Утешьтесь! Она просто уснула`.
— Мы с ней виделись год и три месяца назад накануне ее юбилея вот буквально здесь, за этим же столиком в Атриуме Большого театра. Она, конечно, была очень худенькая, уставшая, жаловалась на огромное количество работы в двух театрах. Но глаза абсолютно живые, улыбающиеся…
— Да, она очень уставала в последнее время. Кроме того, за два года до случившегося в одной из российских клиник ей сделали неудачный укол и попали в нерв, после чего она почти не могла ходить и долго лечилась, так и не обретя прежней подвижности. Катя всегда мужественно боролась с болезнями, но, знаю, это было уже очень тяжело для нее. А за несколько месяцев до ухода у нее было воспаление легких, при котором она все еще ходила на работу, что, видимо, сыграло свою страшную роль впоследствии.
— Вам не кажется, что с Катей ушла очень большая тайна? Было ощущение, что в ней столько мыслей, замыслов…
— Катя, как и Галина Сергеевна Уланова, была большая молчунья. Поэтому они обе навсегда останутся загадочными. Кроме того, мне кажется, каждая личность уносит с собой тайну. А Катя была еще и большой личностью, несмотря на такое ее хрупкое строение. У нее очень была сильная воля. Она была всегда пряма, чистосердечна. Красива, одухотворенна, светилась изнутри. И что очень важно — имея от природы острый, критический ум, с годами она все добрее относилась к окружающим ее людям. Конечно, у нее были творческие идеи. Но она настолько была в последнее время занята своими ученицами и в Большом театре, и в Кремлевском балете, настолько растворялась в них, что для собственной жизни и воплощения идей у нее времени и сил уже не оставалось. Она домой приходила практически только к ночи для того, чтобы поспать и утром — снова в Большой или Кремлевский.
— После ее ухода что-то для вас о ней открылось, чего вы не знали раньше?
— Знаете, когда долго живешь… Мы же с 49-го года практически всегда вместе и, слава тебе Господи, знали друг друга… Безусловно, в совместной жизни у всех бывают моменты не очень приятные — споры, расхождения, резкие замечания в адрес друг друга… Но когда ее не стало, я все время думаю, что сейчас бы во всем с ней соглашался, все принимал, лишь бы только она была жива. Потому что только тогда по-настоящему понимаешь, что для тебя значит этот человек, когда его нет.
— То наше интервью имело полусерьезный заголовок: `Я люблю гречневую кашу, а Васильев ее не переносит`.
— Нет, со временем я и гречку полюбил. А раньше — да, когда мы учились в балетной школе на Пушечной и я ухаживал за Катей, мы иногда обедали в столовой рядом со МХАТом, там всегда были какие-то биточки с гречневой кашей. Так вот, она мне каждый раз отдавала свои биточки, а я каждый раз отдавал ей свою кашу.
— А какие между вами бывали расхождения?
— Ну, это тысяча мелочей. Начиная с темперамента: я — спринтер, а она — стайер. Но это и хорошо, наверное. Дополняли друг друга. Однако иной раз мелочи, которым сперва не придаешь значения, вырастают до таких размеров: кажется, что ты не можешь согласиться с человеком ну совершенно. Но у нас было главное — любовь. Теперь я очень хорошо знаю, в чем разница между любовью и страстью. Страсть почти всегда является толчком для любви. А дальше так: если нет уважения, то не получается и любви. А у нас с Катей было очень глубокое взаимное уважение. И друг без друга мы не могли обходиться. Вот, собственно, формула любви: когда к страсти добавляется единство взглядов, когда души ваши устремляются в одном направлении и сливаются, тогда ты без этого близкого человека не мыслишь своей жизни.
— Вы из таких разных кругов — ваш папа был шофером, мама — из служащих, а Катя — из династии философов, филологов, композиторов. Это не осложняло отношений?
— Никогда абсолютно. Настоящий интеллигент, как она, всегда прост. Я никогда не чувствовал разницы в этом смысле. И с ее мамой Татьяной Густавовной мы уже сколько лет живем душа в душу.
— Екатерина Сергеевна рассказывала, что вы были очень растеряны, спрашивали, что делать, когда узнали о вашем увольнении с поста руководителя Большого театра. Причем узнали из сводки новостей радио — тогдашние начальники культуры даже не позаботились известить вас о готовящемся решении.
— Нет, я не спрашивал ее, что делать, просто сказал, что вот так случилось, а она мне ответила: `Ну я же тебе говорила, что все так кончится`. Она действительно с самого начала моего директорства говорила: `Зачем ты согласился, ясно же, что всегда это заканчивается только одним`. Но, конечно, она сама не ожидала, что ее слова сбудутся в такой форме. И когда я ей позвонил, она просто сказала мне главные слова: `У тебя есть жена, есть дом, приезжай`. И на следующий день я собрал вещи и поехал к нам на Рыжевку (деревня в Костромской области, где Васильев и Максимова построили себе дом. — `Труд`).
— Все в жизни имеет две стороны — наверное, то увольнение сохранило вам здоровье и силы для собственных творческих дел?
— Безусловно. Моя мама всегда говорила: все, что Бог ни делает, — к лучшему. Если ты воспринимаешь неприятности как повод ввязаться в полемику, это не приводит к добру. А если ты их с честью выдерживаешь и они для тебя служат импульсом для нового творческого раскрытия, это всегда к лучшему. Так же было в свое время, когда нас выставили из театра — Мариса, Майю (Лиепу, Плисецкую. — `Труд`), Катю и меня. Потому что для нас тогда открылся весь мир. И даже вот этот недавний вечер в Нью-Йорке — результат того, что мы не замкнулись только на Большом театре. Ведь как считают многие артисты: нет, я могу работать только в БТ… Такая позиция — гибель для артиста. Настоящий артист, мне кажется, везде и всегда будет искать приложение своих творческих сил. И потом, когда я ушел отсюда, я же начал каждый день писать картины. Из меня вырывались стихи: самые худшие моменты жизни всегда служили мне импульсом к поэзии, которая меня выручала.
— В ваших картинах, насколько помню, преобладают пейзажи. А Катю вы никогда не пробовали писать?
— У меня несколько Катиных портретов, но не могу сказать, что они удачные.
— Прижизненные?
— Да. Пока нет сил их писать. Может быть, когда-нибудь буду, я не могу сказать наверняка, что стану делать завтра. Сейчас заполняю свою жизнь очень многими вещами — например, теперь сам к своим хореографическим работам пишу декорации. Вот когда в Бразилии ставил `Дон Кихота`, у Школы (в бразильском городе Жоинвиле действует Школа Большого театра. — `Труд`) не было финансирования на художника и сценографию. Поэтому я взялся делать эскизы для мультимедийных декораций, и оказалось, что это совсем неплохо. Поэтому потом они мне предложили сделать уже традиционные декорации к моей же постановке `Жизели` к десятилетнему юбилею Школы. А недавно сделал эскизы к видеопроекции балета Гетти `Заклятие рода Эшеров` для фестиваля Михаила Плетнева в Большом. Планируются `Красный мак` и `Макбет` в подобном мультимедийном оформлении с моими эскизами.
— Помню, год с небольшим назад мы встретились на `Триумфе`, и вы хорошенько критически прошлись по `Евгению Онегину`, поставленному в Большом Дмитрием Черняковым.
— Ну это вообще непонятное для меня явление.
— Но сегодня вы назначили нашу встречу именно в Большом…
— Когда проживаешь жизнь в театре, он становится для тебя родным. Большой театр — мой дом, и, надеюсь, так всегда будет, кто бы и когда в нем ни управлял. А сегодня у меня с Дашей Хохловой — артисткой Большого — репетиция. Она у меня не только в `Балладе` Шопена занята, но и в балете `Заклятие рода Эшеров` танцует, который будет еще раз показан в Перми. Так что я прихожу сюда еще и по работе. Вот когда мы готовили юбилейный вечер Владимира Михайловича Зельдина, участвовал мимический ансамбль Большого — и я тоже приходил сюда с ними поработать.
— Может, вопрос прозвучит курьезно, но ведь вы были партнером самых великих — Улановой, Плисецкой… Каково это — держать за талию такую живую драгоценность? Не сковывала мысль — а вдруг уроню?
— Я же профессиональный артист, и мысли такой не было — уроню или не уроню. Но, конечно, я ощущал разницу в возрасте и положении с ними. Ну вы представляете себе: Уланова, живая легенда, и вы ней танцуете. Робость какая то, конечно. Не полная раскрепощенность, может быть. С Майей Плисецкой — по-другому, но тоже непросто. Но это все в репетиционном зале. На сцене эти вещи отступали в сторону. Когда-то меня, восемнадцатилетнего юношу, Уланова выбрала себе в партнеры. А сейчас, наверное, я для Даши Хохловой — живая легенда.
— В вашей жизни в последние годы большое место занимает Италия.
— Да. Моя давняя дружба с Франко Дзеффирелли принесла такие большие проекты, как совместное творчество в `Аиде` на Арене ди Верона, в Ла Скала и Театро Массимо в Палермо. В декабре прошлого года в Римской опере я сделал хореографию и к его `Травиате`. Вы, наверное, помните, в своем знаменитом фильме `Травиата` он нас с Катей когда-то снял, и естественно, я там переделал наш танец. А теперь он пригласил сделать всю сцену бала. Постановка прошла с огромным успехом.
— Как ему пришла мысль позвать вас в кино?
— У нас была в Лондоне знакомая, царство ей небесное, леди Мэри Сент-Джаст, урожденная княгиня Оболенская. Мы с ней дружили очень давно, буквально с первого нашего приезда в Лондон. А она сама работала с группой учеников Висконти, в том числе и с Дзеффирелли, была подругой Теннесси Уильямса… С Франко они дружили до конца ее дней. И однажды он ей позвонил: `Мэри, мне для „Травиаты“ нужна самая лучшая балетная пара. Кого бы ты мне посоветовала? Я знаю, что ты любишь балет, ходишь на спектакли…` Она нам потом рассказывала, что ответила ему: `Какой ты глупый, Франко, есть же Катя и Володя, их и возьми…` Она нам сразу сама позвонила.
Мы в это время были в Вене: `Вот так и так, мой друг Франко Дзеффирелли снимает фильм и попросил меня помочь найти танцовщиков, я сказала, что, конечно, вы бы могли это станцевать…` Я еще тогда говорю Кате: `Зачем нам это, там всего четыре минуты какие-то?` А Катя мне на это сказала очень правильно: `Какая разница, сколько минут, важно — с кем нам предстоит работать, этот шанс упускать никак нельзя`. Оказалось, что все так и есть. Для меня это стало большой школой общения с великолепным мастером. Мы очень доверяли друг другу, доверяем и сейчас. Несмотря на то что работа наша всегда складывается очень сложно, спорим до того, что иногда просто кажется — все, никогда в жизни больше не будем вместе что-то делать… И думаю, что у Франко такие мысли тоже бывают. Но результат всегда заставляет забывать обо всех расхождениях в процессе работы.
— Наверное, это уже перешло и в человеческую дружбу.
— Конечно.
— Вы у него бывали?
— Много раз. Мы с Катей были и на вилле под Римом, и на знаменитой Тре Вилле в Позитано на юге Италии.
— Как он принимает? Италия ведь особая страна, там великие мастера искусства часто и великие мастера кулинарии. Как Россини, например.
— Франко — нет, он слишком занят работой. Но у него дома бывает очень много друзей… бывало по крайней мере. Когда он снимал `Травиату`, то в субботу и воскресенье приглашал огромное количество самых разных артистов, занятых на съемках, к себе на виллу в Позитано.
— А у вас в Италии какое место любимейшее?
— Конечно, Рим. Это вообще мое любимейшее место на свете. Второго такого города нет Ему почти три тысячи лет, и никогда его не покидала активная жизнь. Все эти эпохи в нем живы до сих пор. И сколько бы ты в нем ни бывал, продолжаешь открывать в нем все новые уголки. Вот сейчас я летел из Нью-Йорка, и была возможность выбрать маршрут — я выбрал тот, что с остановкой в Риме. Просто, чтобы еще раз вдохнуть этот воздух, напитаться от него.
— Екатерина Сергеевна говорила, что у вас там были и драматические спектакли.
— Да, но такие, что обязательно связаны с пластикой и танцем. Первым был `Нижинский` в Неаполе. Потом, сразу после моего ухода в 2000 году с поста директора Большого именно Италия позвала меня снова на сцену: я исполнял роль Чайковского в спектакле `Долгое путешествие в Рождественскую ночь`. В прошлом году я сыграл роль Нижинского и Дягилева одновременно в спектакле по дневникам Нижинского. Это все поставил Беппе Менегатти, режиссер, муж знаменитой балерины Карлы Фраччи.
— Которую вы тоже держали на сцене в руках.
— Да, мы не раз были партнерами на сцене. И Алисию Алонсо держал. С Алисией вообще занятно получилось, потому что я с ней танцевал всего один раз `Жизель` на Кубе, но после этого спектакля у них и фильм появился, и огромная книга `Алонсо и Васильев в `Жизели`. А сейчас я опять приглашен поехать на Кубу, там будет фестиваль, и они устраивают гала в честь юбилея самой Алонсо, и юбилея Улановой, и дают спектакль в мою честь.
— Говоря с вами, невозможно не спросить о секретах вашей потрясающей физической формы.
— Никаких секретов абсолютно. Просто надо, чтобы все время ты находился в творчестве, не сидел без дела.
— Лет 10 или 15 назад, помнится, вы говорили, что для человека, привыкшего к физическим нагрузкам, очень опасно остаться без них: сердце стремительно ожиреет, и через год — инфаркт.
— Ну, как вам сказать, эмоциональные нагрузки тоже ведь способны восполнить недостаток физических. Главное — не сидеть сиднем. Вот работа на директорском посту в кабинете вряд ли была полезной для здоровья. А если б я еще пил и курил, мы бы с вами тут, возможно, не разговаривали.
— Вы разве курили?
— Когда танцевал — постоянно, на протяжении 32 лет. Катя вообще курила до конца своих дней очень много. Когда я танцевал Спартака, по три пачки в день выкуривал. Меня все спрашивали — как же вы можете? Я говорил: пока танцую, могу курить. А вот когда ты не танцуешь, тогда, по-моему, нельзя этого делать.
— Потому и бросили, что закончили танцевать?
— Ну, не совсем поэтому, я просто заболел тяжело, было воспаление легких, я долго не мог курить, а раз не курил, то, думаю, чего ж начинать опять… В общем, бросал-то я много раз, но по-настоящему бросил только тогда.
— Своего рода подвиг воли, мало ком удается избавиться от этой привычки…
— Да нет, просто я вынужден был бросить. Нет худа без добра, что называется.
— А сейчас не хочется?
— Нет абсолютно, даже если вокруг меня курят.
— Сколько лет в таком некурящем состоянии?
— Ой, уже очень много. Думаю, больше 20.
— А в питании есть какие-то ограничения?
— Никаких совершенно.
— И жирный кусок мяса можете?
— Обожаю! Еду люблю всякую.
— Сами что-то готовите, если друзья приходят?
— Очень редко. Но бывало. То есть так скажу: я не люблю готовить, но если нужно было, то мог сделать все, от яичницы до изысканной ухи.
— Сейчас кто-то по хозяйству помогает?
— Я-то большей частью в разъездах, а с Татьяной Густавовной находится сиделка. Все-таки96-й год Катиной маме. А раньше Катя и Татьяна Густавовна сами все делали, мы вообще с Татьяной Густавовной жили как у Христа за пазухой.
— Вам тут, я слышал, от Юрия Григоровича позвонили, вы договаривались о какой-то встрече. Как вы с Юрием Николаевичем общаетесь? С ним у вас связано так много — один `Спартак`, поставленный на вас, чего стоит. Но в то же время это человек, который вас уволил из Большого театра.
— Вы знаете, он ведь сам никогда не говорил, что это он уволил. Очевидно, обстоятельства заставили это сделать. Каждому человеку мешает противостояние другого человека, даже если это его друг, что, кстати, бывает особенно обидно и больно. И ему нужно было освободиться от этого груза. А все эти люди старшего поколения — нашего поколения — они ему, очевидно, стали мешать. Мешали своими высказываниями, резкими критическими замечаниями… Да и новое поколение стояло в ожидании своего часа. И эти новые силы тоже были нужны Юрию Николаевичу. Сейчас, по прошествии десятилетий, я об этом думаю абсолютно спокойно. И хотя взглядов своих не поменял, очень сожалею о форме, в которой это тогда высказывалось. Ведь и его реакция от этого зависела. Сейчас я, наверное, то же самое сказал бы по-другому.
— И это новое отношение позволяет вместе работать?
— Во всяком случае, когда я пришел руководителем в Большой театр, первый, кому отправил письмо с предложением в любой момент прийти в театр как самому желанному гостю и начать работать, был Юрий Николаевич. Но тогда он не ответил — наверное, еще очень остра была его обида. Но когда словно по какому-то роковому знаку мы оба стали вдовцами, эта обида ушла в тень. Например, когда недавно был Московский балетный конкурс, Юрий Николаевич сам пригласил меня быть в жюри. Я согласился, конечно. А мне только что нужно было в Пермь взять танцовщика, который занят в предстоящей премьере у Юрия Николаевича, и хотя это было непросто, он в виде исключения согласился отпустить его на мой юбилей. Я ему тоже за это очень благодарен.
— В Большом вам до сих пор поминают, что вы сюда притянули Волочкову, и, дескать, зря вы это сделали.
— Может быть, и зря. Но, во-первых я тогда ее пригласил только на определенные партии. И вы должны помнить, в какой прекрасной форме она была, когда впервые в Большом станцевала мое `Лебединое озеро`. Критика была в восторге. Она всегда была очень трудолюбива. С ней и Екатерина Сергеевна взялась заниматься. Но дальнейшее очень быстро показало, что это не ее ученица. Потому что… ну есть люди, с которыми вы можете работать, а есть такие, с которыми иметь дело очень сложно. Но самое интересное, что такую же ошибку повторил потом и Юрий Николаевич Григорович. Когда уже она не была в Большом, он ее взял сюда опять.
— Никогда не думали, чтобы с вашей харизмой, с вашим выразительным голосом сделать чтецкую программу, где прочли бы стихи — свои, чьи-то еще?
— Я недавно участвовал в радиоспектакле на `Радио России` по повести Тургенева `Вешние воды`. Говорили, что получилось замечательно. Так что дальнейшее покажет. Никогда не знаешь — кажется, что ни в коем случае не будешь это делать, а потом вдруг… вот случай. Мне в голову не приходило, что я опять выйду на сцену в 2000 году и сейчас, спустя 10 лет. Но вышел. Некоторые сомневались, что это нужно делать. Или, например, новогодний Бал-2000 в Большом, ведь тогда все как один говорили, что не получится, а получилось такое яркое, красивое событие, которое до сих пор не могут забыть. Нужно идти вперед, и если уверен в своей правоте, делать свое дело смело и на совесть.
http://www.trud.ru/article/18-04-2010/240374
