Каким должно быть отношение к войне у философа, т.е. у того, кто призван осмыслять происходящии в человеческом бытии процессы с соблюдением эмоциональной и рассудочной дистанции? И что такое сама война: отец всех вещей (Гераклит) или мать всего (Эрнст Юнгер)?
И отцовство, и материнство, приписываемые войне, демонстрируют степень ее всеохватывающего господства над человеком, а история знает множество имен тех, кто, "соблюдая рассудочную дистанцию", не переставал быть хорошим солдатом, со всем сопутствующим эмоциональным багажом, пусть и осмысляемым иначе.
Знаменитый Диоген не только искал с факелом "настоящего человека" средь бела дня, но и участвовал в войнах, и даже однажды попал в плен. Аристотель, если сам не сражался мечом, то направлял своими мыслями огромную армию Александра Македонского.
Петр Чаадаев, прежде чем стать автором "Философических писем" и "Апологии сумасшедшего", проявил храбрость в битве под Тарутино.
Неоднозначный Ницше с его трагичным возгласом "Почему я так мудр? Почему я так умен?" отправился добровольцем на франко-прусскую войну 1870 г. Мудрость и ум не удержали его вдали от грохота орудий.
Людвиг Витгенштейн в Первую мировую идет добровольцем на фронт, и уже в плену пишет свой "Логико-философский трактат", а во Вторую мировую не попадает на передовую только из-за пожилого возраста, и служит санитаром в военном госпитале. Он посчитал, что в такую лихую годину заниматься кабинетной философией глупо.
Представитель львовско-варшавской философской школы Казимеж Айдукевич воюет в Первую мировую, а потом добровольцем - в советско-польскую войну 1920 г.
Платон учил, что каста мыслителей должна пополняться за счет тех представителей касты воинов, которым удалось достичь просветления, а это с ними случается не ранее как к пятидесяти годам. Но вряд ли возможно четко определить границу, перейдя которую, человек перестает быть воином, и превращается в мыслителя. Так же, как парадокс "Лысина" не дает нам ответа на вопрос, в какой конкретный момент человек становится лысым, если теряет по одному волосу каждый день, так и нет ответа на вопрос, в какой конкретный момент воин становится философом, и от чего из воинского багажа он должен избавиться на пути становления.
Очевидно, что "инкубационный период" превращения воина в мыслителя занимает протяженный период времени, и эта протяженность в каждом случае разная. Очевидно также, что философ не отрешается полностью от войны, ибо он не может отрешиться от такого масштабного и потрясающего явления, но либо погружается лично в гущу бушующих будней, либо воет мыслью.
В последнем случае философ воюет даже тогда, когда кругом царит мир. Он прощупывает все тропинки будущего, на которые может ступить нога современника, в т.ч. те, которые едут к войне. Можно привести пример Томаса Карлейля с его восхищением историческими героями и их ролью в истории (1). Вокруг Т. Карлейля войны не было. Она была у него в мыслях. Да и какой философ отказался бы от близкого знакомства с "отцом всех вещей" и с "матерью всего"?
Что же отличало Т. Карлейля от ординарного воина? То, что героев он видел не только в человеке с оружием, но и в человеке безоружном, но обладавшем глубоким духом и масштабной мыслью. Поэтому среди его героев - не только грозный скандинавский Один, воинствующий пророк Магомет и..., но и миролюбивый Будда.
Ницше провоевал за письменным столом еще тридцать лет после возвращения с фронтов франко-прусской войны. До сих пор нет единого мнения, кем же он был: воинствующим философом или филосовствующим воином? Пересек ли он грань, отделяющую мыслителя от солдата, или к ней даже не приближался? Поэт и мистик Даниил Андреев причислял Ницше к тем исполинским фигурам мысли, которые попались в путы потусторонних агрессивных сил, и чья миссия на земле определялась не светлыми духами, но темными демонами, толкавшими человечество на тропу войны (2). Сам Ницше полагал, что в своей философской миссии ему удалось побывать "по ту сторону добра и зла", и направить следы человека к лучшему, но не худшему, но одним из признаков улучшения морального состояния человечества считал благосклонное отношение к войне (3).
Война - изнанка мира, его зазеркалье, где обыденные этические нормы пересматриваются, и упраздняются. Изнанка здоровья - это болезнь, ею занимаются врачи. Изнанка общепринятой морали - это война, и ею неизбежно занимаются философы. Присутствие философа на войне оправданно и объяснимо в той мере, в какой философу необходимо прикоснуться к этой изнанке, наблюдая процесс этической ломки изнутри, со всеми его душевными перепутьями и переломами. Некоторых философов снедало настолько жгучее философское любопытство, что они добровольно оставались в рабстве, как Диоген, где у них была возможность встретиться лицом к лицу с еще одной изнанкой жизни.
Т.е. опасностей философы не бежали, а если кто-то из них и выбирал кабинет вместо поля боя, он руководствовался не чувством эскапизма, а философским инстинктом, который подсказывал ему такой алгоритм поведения. Обыватель бежит войны, чтобы ни о чем не думать и не заботиться. Философ отстраняется от войны, чтобы думать еще больше, еще глубже, еще неколебимей, без примеси эмоций, мутных чувств ненависти или слепого патриотизма.
Присутствие философа на войне налагает на него дополнительное бремя: кроме солдатского долга - долг мыслителя. Философ на войне находится с двойной миссией, и ее солдатская составляющая служит лишь фоном для мыслительной. Так в повседневности физические и материалистические проявления человеческой жизни служат мыслителю антуражем для проникновения в духовные и интеллектуальные глубины. Философ на войне должен любить мудрость больше войны, что не делает из него плохого солдата.
Большинство философов не придают войне однозначно негативного смысла, поскольку в нашем мире нет событий, однозначно положительных или отрицательных. Морально-этические и кармические узлы нашего бытия переплетаются порой так замысловато, что плохое спасает от еще худшего. Многие народы и цивилизации не знали бы о существовании друг друга, если бы не столкнулись лицом к лицу под звон мечей и грохот ружей. Процесс культурного обмена и знакомства с чужими обычаями, нравами, традициями подстегивался завоевательными мотивами. Племена и народы знали тех, с кем воевали, и были несведущи о тех, с кем не скрещивали копий (4). Так "познакомились" Русь и монголы, испанские конкистадоры и ацтеки, англичане и индусы, голландцы и зулусы, арабы и копты. Знакомство не было гладким, но, видимо, только так могла быть преодолена присущая народам и племенам замкнутость.
Сегодня у войны совсем другие побудительные мотивы. Незнакомцев на планете уже не осталось, но войн не стало меньше. Пришла эпоха, когда морально-этические традиции, формируемые веками и веками передаваемые из поколения в поколение, и на страже которых стояли философы древности, принимаются за анахронизм. По крайней мере, в странах Запада. Это заставило знаменитого режиссера Андрея Кончаловского обеспокоенно заявить, что отныне ценности создаются по политическому заказу, по прихоти крупных корпораций и концернов, финансовая мощь которых позволяет им взять на себя роль законодателя этических норм. Впервые в истории человечества творцами традиций и ценностей стали не предки, а современные космополиты, подгоняющие мораль и этику под свои интересы, под желание извлечь прибыль. Где есть голый торговый интерес, там нет места философской мудрости, ибо и ее подчиняют финансовым расчетам, но там есть место войнам и разрушениям.
Миссия философа на войне - осмыслять ее в традиционных категориях, обозначать вехи того отрезка историко-философского процесса, в котором пребывает человечество; не позволять иссякнуть традиционному пониманию функции войны в цивилизационном и культурно-эсхатологическом плане.
Философ, исследующий войну, как явление, должен быть интеллектуальной скрепой, своего рода катехоном, "удерживающим" войну в традиционалистском русле. Его осмысление войны, понимание войны, толкование войны должно зиждиться на базисе, который бы способствовал преемственности традиционного взгляда на роль войн в жизни человечества, и не допускал вторжения в этот интеллектуальный круг космополитических идей и теорий, выбивающий из-под войны, как феномена, ее бытийственного смысла.
Космополитический подход к войне, свойственный капитализму и акулам очень крупного бизнеса, выхолащивает содержательную сторону в понимании самого явления войны, делает ее ненужной, лишней обузой, а саму войну - еще более жестокой, и еще более беспринципной. Философ в состоянии разглядеть эту опасность на ранних стадиях ее зарождения, и попытаться оставить войну там, где она находилась веками, т.е. в рамках традиционного ее понимания, с учетом эсхатологических, духовно-этических и иных аспектов, как бы они ни разнились от культуры к культуре.
Философ помнит, что "война делает победителя глупым, а побежденного - злобным", и потому воюет и думает о войне так, чтобы не оказаться ни в положении первого, ни в положении второго.
1) Т. Карлейль "Герои, почитание героев и героическое в истории"
2) Д. Андреев "Роза Мира"
3) Ф. Ницше "По ту сторону добра и зла"
4) А. Снесарев "Философия войны"
Владислав Гулевич, политолог, аналитик Центра консервативных исследований факультета социологии международных отношений МГУ
