Военно-силовые (традиционные) средства и меры стратегического сдерживания вполне определённо описаны в Стратегии национальной безопасности России. Они включают в себя «ядерные силы и войска, готовые к боевому применению». Их технологическое развитие в новых областях – космической, гиперзвуковой, лазерной и пр.- представляет огромную проблему потому, что каждый раз такая новая область становится критически важной для сохранения возможности стратегического сдерживания. В 2018 году определились такие новые области, как:
– создание гиперзвуковых ЛА;
– лазерное оружие;
– электромагнитное оружие;
– кибернетические операции;
– беспилотные ЛА;
– высокоточное и сверхмощное неядерное оружие.
«Исключительно важное значение в работе имеет определение сущности военных и невоенных мер, которые являются «комплексом мероприятий и действий, направленных на устранение противоречий между РФ и другими субъектами ВПО или снижение их конфликтности дипломатическими, политическими, информационными и экономическими мероприятиями».
На мой взгляд, это очень узкое и не вполне точное определение: не военные (силовые) меры могут и являются средством не только военно-силовой политики, но и более широкой политики достижения национальных интересов, причём как оборонительных, защитительных, так и иных. Они приобретают всё более важное, иногда исключительное значение в современный период, не только «для устранения противоречий», но и для достижения вполне конкретных политических целей. Так, использование военной силы и не вооруженных отрядов самообороны в Крыму и на Восточной Украине в 2014 году не являлось ни применением невоенной силы в ответ на военную угрозу, ни, тем более, использованием военной силы «в чистом виде». Асимметричность и гибридность силовых приёмов в политике в новом веке стало нормой, более того, неизбежностью.
Владимир Путин и правящая элита как цель политики
«силового принуждения» западной коалиции
Именно в результате такого подхода авторы предлагают схему основных направлений невоенных мер, которые они соотносят исключительно с «парированием военных опасностей и угроз». Между тем, не только «парирование военных угроз», но и продвижение национальных интересов и ценностей является функцией невоенных силовых инструментов политики. Так, например, утверждение (или изменение) тех или иных национальных норм и правил, их продвижение и закрепление в международном праве и политической практике возможно и необходимо, но без силовых инструментов – нереально. И в этом можно согласиться с авторами, утверждающими, что «особенность невоенных мер состоит в их конкретно-историческом содержании». Как и с тем, что разработка таких мер должна проводиться заблаговременно. Более того, в реальной политике если этого не происходит, то государство стремительно начинает терять свои позиции в мире. Так, свёртывание с конца 80-х годов прошлого века в СССР и России своих инструментов силового невоенного применения в политике (фактическая ликвидация обществ дружбы, иностранных редакций, совместных проектов с женскими, молодёжными, профсоюзными и пр. организациями, отказ от работы с зарубежными институтами привели к тому, что среди всех многочисленных и порой очень эффективных невоенных инструментов политики остались только политико-дипломатические и небольшое количество СМИ, которые были уже не в состоянии содействовать продвижению системы ценности России за рубежом и привлекать союзников.
К сожалению, авторы порой формально-традиционно относятся к политико-дипломатической практике как системе невоенных мер, имеющей относительно небольшое значение и постепенно уступающей позиции инструментам «новой публичной дипломатии», которые напротив в возрастающей степени влияют на формирование современной МО и ВПО. В качестве иллюстрации можно привести активность Д.Трампа в социальных сетях, которая нередко становится важнее всех усилий Государственного департамента США (не случайно тот запланировал его существенное сокращение). Переговорный процесс в области ограничения и сокращения вооружений и военной деятельности только в воспалённом мозгу М.С. Горбачёва играл какое-то самостоятельное политическое значение. На самом деле это – всегда всего лишь Средство, а не цель, инструмент политики, причём нередко военной политики, который для США имел смысл только в случае односторонних уступок и компромиссов со стороны СССР и России. То, что это было именно так, доказывает одно простое обстоятельство: как только Россия перестала делать односторонние уступки, весь переговорный процесс превратился в затяжную и незначительную по своему политическому значению процедуру. В настоящее время США форсировано разрушают все механизмы и договорённости в этой области просто-напросто потому, что они им не нужны при реализации нынешней военной и внешней политики силового принуждения других субъектов ВПО.
