Миклина Н.Н. - к.филос.н., доцент Ставропольского государственного университета, ученый секретарь и замдекана факультета искусств по научной работе
В общий хор голосов о путях решения ключевых проблем России следует добавить еще один голос, который по праву можно считать голосом народа, нацеленного "пальцем в небо". И это - не оговорка: в мировоззрении русского человека произошли столь кардинальные изменения, что выражение "попасть пальцем в небо", когда-то означавшее "попасть в точку", "в самую суть", "в сердцевину", в наше время стало означать "попасть в пустоту", "в никуда", что столь же показательно для современной культуры, как и усиливающиеся тенденции возврата и к "небу", и к сути. В этом русле - и наше обращение к изрядно подзабытым смыслам русского слова "лад". Однако вначале - несколько слов о значимости собственно слова.
"У России, как у большого дуба, большая корневая система. Мы не знаем о себе самых простых вещей и не думаем об этих простых вещах". Эти слова с полным правом можно отнести и к русскому языку в целом, и к отдельно взятому русскому слову, содержащему в себе уникальный "дух народа", его объединенную духовную энергию, своеобразие жизни, мышления, восприятия себя и окружающего мира. И если "в образах, ритмах, словах есть откровенья веков" (В.Брюсов), то в чем суть этих откровений?
Отстаивая нераздельность истины и бытия и диалектическую суть языковых смыслов, А.Ф.Лосев писал: "В слове, и в особенности в имени, - все наше культурное богатство, накапливаемое в течение веков", "встреча всех возможных и мыслимых пластов бытия"; "без слова и имени нет вообще разумного бытия, разумного проявления бытия, разумной встречи с бытием", и "то, что необходимо конструируется в мысли-слове как неизбежный результат его саморазвития, то и есть само бытие", а потому
вне анализа слова и имени "не может быть никакой психологии мысли, равно как и логики, феноменологии и онтологии". Обнаруживая в слове и имени "квинтэссенцию как человеческо-разумного, так и всякого иного - человеческого и нечеловеческого, разумного и неразумного бытия и жизни", А.Ф.Лосев особо высоко ставил "имя" - магичное в своей природе, "умное и "сверх-умное" слово, прошедшее путь от "знания себя" к "знанию иного как себя", а затем - к собиранию в нерасчлененное единство и "мыслящего как такового", и "всего иного, что только есть".
Имя-слово у П.А.Флоренского - "безусловная данность", высящаяся "перед каждым индивидуальным сознанием", некое "окончательное" слово, "которое настолько попало в самую точку, в самую суть познаваемой реальности, - что никто и никогда не посмеет и не сумеет посягнуть на это слово, не обкрадывая духовно себя самого". Будучи предельно пластичным вместилищем "каждого явления духа", имя выступает "столь же гибким, как и твердым, столь же индивидуальным, как и универсальным, столь же мгновенно возникающим, как и навеки определенным исторически, столь же моим произволом, как и грозно стоящей надо мною принудительностью".
Учитывая близость этих высказываний идеям В.Гумбольдта, Э.Гуссерля, Э. Кассирера, М.Хайдеггера и добавив к ним более раннее выделение А.А.Потебней четырех в слове антиномий (объективности и субъективности; речи и понимания; свободы и необходимости-предопределенности; индивидуума и народа), мы не можем не отметить разницу в отношении к слову русской мысли и западного конвенционализма, разными путями пришедшего к отрицанию смысла, заключенного в самом слове, а также той бессмысленной и безответственной "игры со словом", "игры в слова", которой вслед за французами увлеклись наши молодые философы.
Как известно, попытки сторонников логического неопозитивизма (М.Шлика, Р.Карнапа, О.Нейрата, В.Крофта, К.Геделя), продолжающих линию трактовки слова как условно наделяемого каким-либо значением "пустого" знака (Ф. де Соссюр, Б.Рассел, ранний Л.Витгенштейн и др.), "жестко" и "на договорных началах" привязать знак к единственному, точно определенному значению (дабы создать "унифицированный язык науки") не увенчались успехом. Оставляя произвольным базисный критерий выбора "протокольных предложений" ("мы свободны определять базис так, как нам хочется"), неопозитивисты отказывают в "истинности" не только метафизике с ее установкой на поиск смыслов и первоначал бытия (у Р.Карнапа философия - лишь некий "суррогат искусства"), но и столь высоко ценимой ими науке.
Противоположный полюс языковой конвенциональности - взгляд на язык как на очень сложное и подвижное образование, в котором слово в принципе несводимо к какому-то одному значению. Этот взгляд, предельно выраженный в постструктурализме и обусловленный признанием права множественности сознаний на индивидуальный выбор значений, а также попытками реабилитации "единичного" перед "всеобщим", попросту упразднил слово как понятие. "Философия сингулярностей" П.Вирилио, "мышление интенсивностей" Ж.-Ф.Лиотара, "варианты кодов" Р.Барта - везде знак обозначает скорее "отсутствие" предмета, принципиальное отличие его от самого знака: означаемое - всего лишь иллюзия, воображаемая реальность, представление конкретного, субъективированного сознания. Понятие уступает место симулякру - знаку мгновенного состояния, "суверенного момента", имманентного событию смысла (Ж. Бодрийяр). Выдвинув принцип "диссеминации" (рассеивания, дисперсии любого смысла среди множества его оттенков), Ж.Деррида настаивает на необходимости игрового отношения к смыслу, поиск которого во всем - всего лишь попытка логоцентрического сознания навязать другим свои смысловые стереотипы.
Парадоксально, но эти два, казалось бы, противонаправленных течения смыкаются: и неопозитивизм, и постструктурализм, обессмыслив слово, сделали бессмысленными и коммуникацию, и познание, и само бытие. Ведь "если смысл, "добытый" человеком, есть ни что иное, как простое выражение самого себя, или проекция собственной мысли, полной желания, то он (смысл) немедленно лишается своей вызывающей и вопрошающей силы; он не может больше ни призывать человека, ни направлять его вперед". А между тем, в поиске смыслов, возможно, и состоит смысл человеческой жизни, во всяком случае - смысл жизни философа ("Слишком простым и скучным был бы Мир, лишенный свободных смыслов" ). И пусть для кого-то слово - всего лишь условный знак, "полупустая форма", "симулякр", и даже "симулякр симулякра", - никогда не исчезали мыслители, стремящиеся проникнуть в смысл окружающего мира, в том числе и в смысл Слова, которое для вечно жаждущего и вечно неудовлетворенного искателя истины всегда остается Тайной, полной неисчерпаемого Смысла.
Смысл слова как "границы, которою мышление самоопределяется", не может быть сведен к какому-то одному значению - схватываясь "нежными, но цепкими щупальцами" "с таковыми же других слов" и образуя "из почти незримых нитей" сложную смысловую сеть, слово "неподвижно, устойчиво и, наоборот, неопределенно, безгранично, зыблемо". Меняясь в зависимости от смыслового контекста, от способностей пользователей языка, высвечивая в этих изменениях разные свои грани, слово вместе с тем всегда остается самим собой: будучи "одним", отличным от "иного", оно глубоко онтологично, ибо есть "сам предмет в его смысловой явленности", "выраженная" и "понятая вещь", живой, реальный и действенный фактор социальной жизни, более того, - "сама социальная (в широчайшем смысле этого понятия) действительность"; "Без слова и имени человек - вечный узник самого себя, по существу и принципиально анти-социален, необщителен, несоборен и, следовательно, также и не индивидуален, не-сущий, он - чисто животный организм или, если еще человек, умалишенный человек".
Идентичность предметного смысла в различных актах сознания ("смысловое ядро" слова, платоновско-гуссерлевская "ноэма" или скрытый за символическими формами языка "первичный, последний слой реальности" Э.Кассирера) позволяла М. Хайдеггеру называть язык "домом бытия", в котором обретается истина: сквозь слово всегда просвечивает сущность вещи, - надо только овладеть умением "внимать" ему. Русские философы и писатели, усматривая смысл любого объекта в проявлении Первосущности, умели это делать как никто - в особой "интимной встрече" со словом, когда "уплотненность" и "проникновенная сосредоточенность" непосредственного восприятия, откровение и логический анализ дополняют друг друга, а понимание невозможности полного и абсолютного овладения смыслом, неизбежно личностной его интерпретации и человеческого несовершенства сочетается с бескорыстием неутомимой пытливости, добросовестностью, верой в Бога и человека. В этом "восходящем" сопряжении познаваемости и апофатичности - одна из существенных особенностей русской философской мысли, где "пустое" слово - невозможно: "слово - суть мысль", "живое равновесие "вещи" и "жизни", а диалектическое объяснение слова требует пристального вглядывания в него с разных сторон - "вживания в именуемое, медитации над ним и, говоря предельно, мистического постижения его". И только "философская терминологическая чеканка" может подпитать "корневые соки" культуры, сохранить и оживить ее проявлением в слове "его первичного слоя, первичного сакраментального смысла, заво?лоченного более поздними односто?ронними его произрастаниями, обедняюще расчленяющими первокоренную слитную полноту и метафизичность слова". И если наибольшим изменениям "подвергается аксиологическая оценка и иерархическое место языковых знаков" (что, похоже, случилось со многими русскими словами), то тем важнее попытка выявить ноэму, смысловой коррелят слова, восстановив его "стершийся изначальный смысл" (С.С.Аверинцев) погружением в глубь культурной традиции - в повседневный язык народа.
Смысл слова-имени "Лад", уходящего в глубь тысячелетий, закодирован в древнейшей мифологии, религиозных обрядах и символах, в первых попытках письма.
Н.И.Костомаров назвал Лад "божеством гармонии Вселенной", В.В.И.Демин - "исконно русским Космосом", но не вызывает сомнения ни связь слова "Лад" с божествами Ладо и Ладой, производным от них сонмом славянских богов и всякой "нечистой силы", ни основательное место, занимаемое этим словом в русской повседневности вплоть до нашего времени. Расшифровке смыслов слова "лад" в значительнейшей степени способствуют труды В.И.Даля, где представлен и его совокупно-онтологический словарный эквивалент (лад как мир, согласие, порядок, дружба, любовь, отсутствие вражды ), и аксиологическая его составляющая, неотрывная от познавательной и деятельностно-организационной и сконцентрированная в стихии русской речи - в русских пословицах и поговорках, запечатлевших "выстраданную целыми поколениями опытную мудрость". Ладное - всегда хорошее, красивое, полезное, верное, правильно упорядоченное, добротно сделанное. "То и хорошо, что ладно", "Ладное деревце", "Ладный человек", "Дело ладно идет", "Ладно сработано", "Девки в лад поют", "Кафтан сидит ладно" - все эти выражения подчеркивают понимание и оценку разлитых в природе, человеке, деле рук его общезначимых смыслов классической ценностной триады Истины, Добра и Красоты.
Многочисленные оттенки, придаваемые "ладу" суффиксными и приставочными дополнениями, раскрывают различные грани его смысла. Так, "клад" и "склад" - это не только хранение богатств, но и то внешнее, малосущественное, что и принадлежит, и противостоит ладу как внутреннему, сущностному, предпочтительному ("Не надобен и клад, коль в семье лад", "Складно говорено, дай Бог сделано!"), и непременно содержит его в себе ("То нескладно, что скроено неладно", "Слов много, да складу нет"). Точно так же и в "ладном человеке" (добром, пригожем, толковом, умном, дельном) в сопоставлении со "складным" подчеркивается красота не столько внешнего, сколько внутреннего мира - "Не будь складен, да будь ладен". Ну а обо всем никчемном, "никудышном" отзывались просто - "Ни складу, ни ладу". В негодовании восклицали: "Будь ты не ладен!" (у Даля именно так, раздельно), а когда "Ни в чем ладины нет, Бог не дает!", значит, нет удачи, успеха, счастья, ибо "Лады всего дороже", а "Ладно уселся, так сиди" (смысловой синоним поговорки "От добра добра не ищут"). Как видим, даже эти немногочисленные примеры свидетельствуют о "Ладе" как о существующей в сознании народа аксиологической максиме - всеобъемлющей аксиологической категории и критерии ценности всех явлений действительности. Сказанное, разумеется, не раскрывает смысл этого слова, но заставляет вглядеться в него повнимательнее.
Относительность синонимики слов, разъясняющих в словаре В.Даля смысл слова "лад", свидетельствует о его чрезвычайной семантической насыщенности: мир - это и "отсутствие вражды", ссор и конфликтов, и вся Вселенная, включая действительный и возможный мир природы и человека, сущее мира и бытие этого сущего, априорный мир "в себе" и "для себя" как модус иных миров. Отсюда порядок - не только налаженное состояние чего-нибудь, или правила, по которым устроено или совершается что-либо, но и последовательность такого устроения, и метафизический принцип "космического" масштаба (слово "космос" у греков означало "порядок"), действующий в любой организации мира. Согласие - не только общность взглядов и точек зрения, но и непростой процесс ее достижения. Дружба - не только близкие отношения, основанные на взаимном доверии, привязанности, общих интересах, но также нравственная цель, способы и путь освоения таких межличностных и общественных отношений. Любовь - не только чувство самоотверженной и глубокой привязанности, сердечного влечения или склонность, пристрастие к чему-либо, но и неустанный труд по сохранению этой привязанности на благо "любимого".
Как видим, у всех этих значений есть и общее - это выражение некого положительного общего и всеобщего состояния, отношения и вместе с тем процесса единения, что предполагает множественность (как минимум "одно" и "другое"), где при сохранении антиномичности "снимаются" абсолютная раздельность и взаимное отрицание. Не случайно на Руси всякое соглашение, будь то уговор при купле-продаже, договоренность о приданом или помолвка, называлось одинаково - "лады", "ладиться", а выступавшего в роли примирителя и договорщика именовали "ладчик", "ладчица". Отсюда и распространенный до сих пор ответ - ладно, т.е. "согласен". Быть в ладу, ладить - значит быть в согласии, единомыслии, единодушии, "единоделании" ("Меж ними мир да лад"; "Мы с напарником в лад куем", "Жить бы им в ладу, а они что-то не ладят"; "Жили мы все ладом, да вот, поди ж ты, кошка пробежала").
Единство, единение, соединение как глубинный смысл слова "лад" проступает и в определении вещей, предметов, сотворенных людьми: "ладом", "ладами" называли бочарную дощечку, клепку ("Бочка потекла ладами"), пазы, которые делались для скрепления двух досок, стройность и согласованность совместного музицирования ("Не в лад поют девки, рознят"). Процессуальная же сторона лада выражена в глагольной форме "ладить" - совершать действие в "ладу" или в целях его достижения - что-то править, чинить, приводить в порядок, делать что-то нужное, полезное, хорошее ("Ладь соху, скоро пахать", "Надо ладить, чтоб было исправно", "Неладно, переладь", "Разладилась мельница, надо наладить", "Ладить обед, чай", "Ладить свадьбу", "Ладить дело", "Ладить в семье", "Ладить с миром"). "Ладить" значило "организовывать должным, наилучшим образом", т.е. "делать лад" общим согласием, общими силами, всем миром ("Ладом решили", "Ладом поставили дом"). И сегодня, когда мы слышим, скажем, "налаженные отношения", "налаженное производство", - у нас не возникает вопроса о смысле сказанного. "Сядем рядком, да побаем ладком!", - говорили русские люди, предлагая обсудить все мирно, разумно, обстоятельно и "с приятностию".
Но как организовать, объединить в позитивную целостность различное, противоречивое, антиномичное? Показывая как силу, так и слабость противоположных сил, Лад как "принцип жизни" подразумевает наличие двух способов восстановления нарушенного Порядка - мирного ("поладить", "наладить", "уладить", "отладить", "приладить", "подладиться") и силового, экстремальность которого подчеркивается употреблением одного лишь слова с корнем "лад" в значении "управиться, одолеть, превозмочь" - "сладить" ("сладить с бедой, с врагом, с буяном, с неслухом, с обидой"), - действием, которое может осуществить действительно сильнейший, стоящий не просто рядом, выше или ниже "недостаточного" лада (как в "мирном варианте"), а выступающий против неправедного вместе с Ладом и с самим неправедным (форма "с" - соединительная). Таким образом, сила Лада - опять же в единении, когда сила "моего Я", соединяемая с противостоящим "Я другого" (различная степень Лада или Разлада) "взвешена", оценена и усилена Третьим Лицом, всегда надстоящим над противоположностями благодаря Его объединяющей мощи - изначальному и постоянному нахождению в каждом, вместе с каждым и вместе со всеми: слово "лад" - суффиксное производное от исчезнувшего предлога "ла" ("над"), родственного латинскому ultra - "сверх". Но что представляет собой эта праведная сила? Оказывается, что правду эту, которая "светлее солнца", каждый из нас и сейчас осваивает чуть ли не с пеленок.
С незапамятных времен, из поколения в поколение передается русская игра-потешка "Ладушки". При этом мало кто сегодня понимает глубокий смысл, заложенный в этой, казалось бы, простенькой забаве. "Ладушки" - это вовсе не "ладошки". "Ладушками" на Руси называли влюбленных, молодую чету: "Вон наши ладушки идут!" - говорили, завидев "молодых". Все ладно у любящей пары: вот они уважили бабушку - сходили к ней в гости, поели, немного выпили, закусили и - "любятся", "милуются", единятся. "Муж и жена как неразлучная пара рук человека - такой образ ребенок пронесет с младенческих лет через всю жизнь". Действительно, игра эта учит ребенка самому главному - уметь жить в любви, то есть в ладу друг с другом, почитая при этом свою заботливую кормилицу и прародительницу рода, дающую силы для его продолжения. Ладо, Лада - называли друг друга муж и жена: "Я сама пойду, милу ладу найду" (песня), "Гой ecu ты, мой любезный ладушка!" (Кирша, сборник былин), "Уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити!" ("Слово о полку Игореве"). И в этом - чудо любви: соединенные любовью, муж и жена приобретают сходные, почти тождественные имена, преображаясь в "иное", третье, "единораздельную цельность" (А.Ф.Лосев) - "Лад" ("Муж с женой, что мука с водой: назад не разболтаешь").
В русском сознании слова "лад" и "любовь" - нерасторжимы. Именно так мыслилась в русском сознании "мировая скрепа": без любви, порождающей, связывающей и сотворяющей все живое и живущее, не может быть ни мира, ни согласия, ни порядка, ни красоты, ни радости жизни, а половая любовь - наиболее явная и естественная модель такой любви ("Не мил и белый свет, коли милого нет"). Любовь - это неодолимое влечение, тяготение к другому ("Моя радость хоть во пне, да не во мне"), когда "Сердце сердцу весть подает". И не то страшно, что "Любовь зла, полюбишь и козла", а страшно не любить никого, ибо это есть подлинное одиночество, та безжизненная, "вихревая структура", которая способна затянуть человека и его окружение в черную дыру безумия и смерти. И если лишенного уз любви, одинокого человека (бобыля, бобылку) жалели и считали обездоленным ("Сам на себя никто не нарадуется", "Две головни и в поле курятся, а одна и в печи гаснет", "Один и у каши загинет"), то нелюдимого "бирюка", своей волею избравшего одиночество, чуждались и даже страшились как человека пропащего и даже не вполне человека ("бирюк" - производное от тюркского "бюрю" - "волк" и древне-иранского "ужасный", "страшный" зверь).
Лучше нас умели наши предки "ладить" и с природой, поскольку, эволюционируя, не просто адаптировались к внешним условиям, а стремились к гармонии с окружающей средой, считая себя "органичным организмом", кровной частицей цельного, живого, необъятного мира: взаимодействуя с миром, приспосабливаясь к нему, они не только пользовались его дарами, но и сами одаривали мир. По словам Д.С.Лихачева, эти отношения "строились на своеобразных нравственных основаниях" - человек "приласкивал землю": "Пахарь укладывал борозду к борозде, как причесывал, как укладывал волосок к волоску. Оставлял леса и перелески нетронутыми, обходил их плугом, и потому они вырастали ровными купами, точно в вазу поставленные. Избы и церкви ставил как подарки русской природе, на пригорке над рекой или озером, чтоб любовались своим отражением", и "каждое здание, поставленное в определенном месте, украшавшее его, служило гармоническим завершением ландшафта".
В смысле подобного любовного взаимодействия употреблялось и слово "владеть", которое сегодня понимается как "иметь, употреблять для своей пользы; извлекать выгоду для себя". "Владеть" - это не только "вносить лад, приводить в согласие, в порядок", "вносить лад во что-то", но и "вносить в лад" (в глагольной форме "в-ладеть", означающей действие, "в" как бескорневое слово, означает направленность внутрь чего-то, уже существующего). То, что в наше время значение "вносить лад" сохранилось лишь в словосочетании "владеть собой" ("держать" себя в руках, т.е. "в норме, в порядке") есть показатель глубокой запрятанности, как бы уже и потерянности лада - всегда существовавшего сущего человека по самой природе его.
Таким образом, слово "владеть" и развитие его значений показывает не только сохранение в народе памяти "о мире в целом как огромном единстве", о своем достойном месте в нем, но и эволюцию человека, который по мере роста самосознания и своих потребностей совершил переход от "одаривания" и заботы о мире к "оспариванию" его, а отсюда - от "с-мирения" со стихиями природы к "преодолению" ее и ее усиливающегося сопротивления, т.е. от сильной позиции со-бытия, со-знания и со-творчества - к слабости ограниченного "самобытия", столь же ограниченного "знания" и свободного от всяческих "табу" "творческого преображения" мира. И если уж сам Господь Бог не творил, но сотворял мир, то тем более невозможна абсолютная свобода человека как внесение им лишь своего собственного лада в общественную и природную среду. Достижение такой свободы есть иллюзия, равно как и иллюзия "своей" пользы, "своей" выгоды - субъективной, прихотивой, изменчивой, пагубной для мира, а значит, и для человека. Обратим внимание на непростые составляющие слова "свобода": буквально означая "свое, собственное, отдельное от других положение", слово "свобода" - не только одного корня со словом "свой" и близко старославянскому "свобьство", "собьство" - "особенное" (совр. "свойство"), "собственное", но и производно от древнеиндийского (санскрит) "sva" ("свой"), указывающего на родство ("свояк", "сват", "сватья" - "свои" люди, "свадьба" - ритуал породнения). По-видимому, свобода дана человеку не столько для проявлений "своеволия", сколько для согласования своей воли с волей другого и с Волей Божией, служащей активности человека, высвобождению его сотворческих сил для совершенствования всех своих способностей, но главное - способности любить.
Любовь как "непреодолимая космическая сила" (В.Н.Демин) содержит в себе весь диапазон человеческих чувств, желаний, стремлений, мыслей, идей, но разгадать ее тайны необычайно трудно и вряд ли возможно. Провиденциализм идеи любви сказывается в непостижимости кажущейся свободы выбора и предопределенности ее объекта - предпочтении, исходящем как бы не из "меня самого" и подчеркнутом употреблением слов "суженый" и "ряженый", означающих "все, что суждено провидением", "назначенный судьбою", в соответствии с неким высшим порядком ("Суженого и конем не объедешь", "Где моя суженая, там моя ряженая"); в явной идеализация любви и приравнивании ее к несчастью ("Не любить - себя сокрушить", но "Любовь безумит", "Любовь слепа", "Любовь ни зги не видит", "Любовь - напасть"; "Любовь не пожар, загорится - не потушишь"); в непреодолимом влечении к конкретному, единственному избраннику ("Где двум любо, там третьему зась!", "Много хороших, да милого (милой) нет"), "призванному к высокому, царственному сану Ты" "непонятным актом Избрания" (П.Флоренский) и одновременно с этим - недолговечности любовной страсти; в "сердечной привязанности" к "другому" как "сладком плене", "желанной несвободе" ("Не пил бы, не ел, все на милую глядел"; "Хоть плотом плыть, да у милой быть"; "Хоть топиться, а с милым сходиться"; "Без милой и жизнь не мила") и пр.
Но если любовь - важнейшая составляющая лада, его основной принцип, то более глубокое рассмотрение слова "лад" и связанных с ним слов сможет многое дать для прояснения взаимодополнительных смыслов. Так, триадически-диалектическая сущность лада, требующая как тройственного союза (три буквы, три фонемы, три "луча" как знака духа), так и становления-восхождения от Тьмы (лад содержит в себе и "ад") к Источнику Любви и Света, раскрывается в прочтении слова "Лад" справа-налево, что и определяет иерархическую структуру Лада, ладов и Любви, где более всего "дает" Высшая Ипостась. И если "владеть" значит "вносить лад" (или даровать любовь), то наиболее мудрым Властителем (слово "власть" - производное от "влада", "улада") является тот, кто способен править в соответствии с Ладом - "миром" и мирно, милостиво, полюбовно, опираясь на добровольное и сознательное подчинение своих поданных божественным законам ("Где мир да лад, там и Божья благодать"). Ну а принуждение и насилие - средства на самый крайний случай, поскольку "Сила - нелюбовь", "Сила закон ломит", "Сила - уму могила", "Что силою взято, не свято". Однако сила силе рознь, и есть такая правдивая, праведная Сила ("правда", "править", "правый" - производное от "pro" и "пра" - "перед, до", исходно "истинный, настоящий"), о возрождении которой мечтали лучшие умы и сердца России.
Вспомним Ф.Тютчева:
"Единство, - возвестил оракул прежних дней, -
Быть может спаяно железом лишь и кровью..."
Но мы попробуем спаять его любовью -
А там увидим, что прочней...
И хотя силу эту чуть не забыл наш разум, она живет в душе каждого из нас и просится к осознанию, осмыслению и реализации.
http://www.allrus.info/
