Игоря Волка многие знают как космонавта, совершившего в 1984 году полет на орбитальном комплексе "Салют" - "Союз". Но, пожалуй, особую известность в мире ему принесло еще одно знаковое обстоятельство: именно он "приручал" наш "челнок" - "Буран", учил набирать высоту. Отечественный "шаттл" в ту пору блестяще исполнил заданную программу, в автономном режиме обогнул земной шар и совершил посадку на аэродроме.
Являясь одним из ведущих специалистов, Игорь Петрович долгие годы проработал в Летно-исследовательстм институте имени Громова. В ходе недавнего нашего разговора он так или иначе касался своих дел на ином поприще - на фирме имени Туполева. Но в основном мысли его, конечно же, уходили за грань будничных забот. Они прежде всего были о небе, космосе, о мужестве и предательстве, "состыковке" мастерства и нравственности. А главное, о цене человеческой жизни и уникальности мгновений, отпущенных летчику-испытателю в экстремальных ситуациях. Поводов и причин возвыситься над сиюминутными хлопотами у Игоря Волка предостаточно.
- Жил-был человек, решивший любой ценой обуздать горные лыжи. На крутых склонах, где дух захватывало, склонах Чегета падал, пролетая у края бездны. И вновь поднимался во весь рост, пока не смог достичь цели... Это факт из вашей биографии. Не кажется ли, Игорь Петрович, что он символичен?
- Наверное, хотя не все из знакомых, видимо, согласятся с подобным утверждением. Философия восприятия жизни такова, что каждый выбирает наиболее приемлемый темп. Впрочем, вы в чем-то правы: люблю, когда жизнь пестра, подвижна, когда лицом к лицу сталкиваешься с риском, опасностью, тревогой.
Но обязательно с надеждой на благополучный исход. Сейчас вроде бы пора остепениться. Однако душа привычно взывает к энергичным движениям, поступкам.
- Грешно выдумывать героев, когда повседневность сводит с ними. И все же, кто бы мог представить, что молодой летчик из заштатного гарнизона, из глухомани, где бродят исключительно военный люд и дикие звери, попадет в школу испытателей да еще с напутствием легендарной Валентины Гризодубовой?
- Я не фаталист, но тогда действительно подыграл Случай. К нам в часть прибыла группа летчиков-испытателей. Служил я в непростом полку. "Поле наших интересов" простиралось от Дальнего Востока и до Черного моря. Наработки серьезные. Но предложение Валентины Степановны о смене амплуа меня здорово поколебало. Тогда, в начале 60-х, разворачивалась приснопамятная кампания: долой авиацию! Под нож сокращения бросали выдающихся по летному и боевому мастерству пилотов. Сердце до сих пор отзывается болью.
А тогда? Командир полковник Горбушин доверил мне и группе моих сослуживцев доставить боевое знамя нашего прославленного полка в Москву, в Центральный музей Вооруженных сил. А когда прояснился разум у вождей, принялись столь же ретиво возвращать летчиков в авиачасти. Довелось быть свидетелем, когда в штабе в ответ на призывы кадровиков о "здравомыслии" звучало: "Я перед вами на коленях стоял, умолял не увольнять. А теперь извините"... Увы, не всем улыбались звезды...
- Вы производите впечатление человека сурового, не любящего сантиментов, даже жесткого... - Вынужден огорчить, ибо по характеру я довольно мягок, и мне трудно сказать - это предмет гордости или сожаления. Во всех коллективах и, разумеется, в тех, что создавали в нашей многоразовой космической системе, старался доверять людям, поддерживать их. Этому правилу следую и сейчас.
- Расчет на умных да проницательных?
- Скорее на понятливых. Психология взаимоотношений в среде, где талантов и тщеславных помыслов не занимать, - тонкая материя. В выборе средств воздействия легко промахнуться. Возьмите тех, кто стоял, что называется, рядом с "шаттлом". Если бы мы, считаю сейчас, выступали единым фронтом, определяя и отстаивая стратегию системы управления, наше отношение к задачам, которые ставились, то биография "Бурана" писалась бы другими чернилами.
Если бы... О некоторых специалистах мне говорили: не связывайся, скользкие натуры. Не принял во внимание. А ведь известные прописи - рядом с профессиональными существуют и моральные принципы. Когда они обособлены, жди неприятностей, Времени прошло достаточно много, и я не стану называть имен, фамилий...
- Но доброта, участие - вечные категории, и надо ли казнить себя из-за двух-трех прохиндеев?
- Согласен. И все же есть чистота эксперимента и есть чистота совести. Для летчиков-испытателей, например, это, возможно, самое существенное. Если создашь общее "силовое поле", где такие ценности превалируют, то привычная команда "Взлет!" звучит без подтекста.
- Ваше любимое слово "профессионал"...
- Давайте чуточку приземлимся. Когда смотрите на игру гранд-мастеров баскетбола или тенниса или на каскад фигур высшего пилотажа, исполняемый Квочуром, то первая мысль, согласитесь, - как все получается легко и просто. Но попробуйте сами метнуть мяч в корзину, сделать тройной "тулуп" на коньках, сесть в кресло суперистребителя... И тут возникают вопросы. Легкость - лишь часть айсберга. Чтобы удостоиться восторгов, ты должен пройти через каторжный труд, взрастить себя до метки, где начинаются уже мастерство и эстетика. Опять же, для летчика-испытателя, как я понимаю, проблема полета будто уходит на второй план. Это для него столь же естественное состояние, как дышать, бродить по траве, смеяться и плакать. Можно так сказать: ищите меня в том, как я летаю. Лишь тогда пилот сможет выполнить задачу конструктора, отработать в воздухе "со вкусом". И показать: вот как я умею. Или - так умею только я.
- Известный американский летчик Уильям Бриджмен в своей книге "Один в бескрайнем небе" рассказывает о страхе перед новой конструкцией самолета. Он ее воспринимал "как операционный стол или электрический стул". Гипербола?
- Не думаю. Ведь не зря говорят: глубина глубин, где властвует сознание, - это и есть истинно наша глубина. За долгие годы службы испытателем мне довелось ставить на крыло многие самолеты. Были и сырые, и в более зрелой стадии доводки. Аналог Ту-144, к примеру, достался второй экземпляр... Но "впервые" - конечно, наш космический челнок "Буран", До меня никто на нем не летал. Однако предчувствие беды меня не посещало. Если у кого появляется такое, то к самолету лучше не подходить. Страх катастрофы подчас тяготеет сильнее опрометчивого предсказания астролога.
Еще в начале летной биографии у меня был случай. Тогда пошли на значительное расширение "зоны ограничений", что востребовало больших физических и психических напряжений. Однажды перед стартом невероятно заныла нога, на которую вскоре должна обрушиться перегрузка. Я сказал себе: либо избавляйся, браток, от наваждения, либо бросай испытания, что, конечно, было равносильно приговору. Удалось переломить себя. Помогла и сильная эмоциональная встряска, когда получили приличные результаты на полетах. Подобная проблема даже в среде первоклассных летчиков существует. Только выкарабкиваются по-разному. Некоторые замыкаются в себе, оглушают алкоголем. Самый паскудный, тупиковый путь. - Но это уже драма личности? - Своеобразное раздвоение души. Ведь тот, кто боится происшествия, чаще всего и срывается. Как роковая воронка затягивает. Хотя мистикой здесь и не пахнет. Робость, неуверенность в собственных возможностях, в своей машине, которую ты вывел за облака, дорого стоит. Иногда - жизни.
- Обстоятельства нередко прессуют. В ходе испытаний, уже после выключения форсажа, был дан импульс автоматической системе. Неожиданно это привело к резким колебаниям по перегрузке. Я зависал в пределах от+13 до-6. Мелькнула мысль о катапульте. Но от дикой встряски парашют выскочил из "чашки". В лучшем случае остался бы на всю жизнь калекой. Я делал все, что подсказывали опыт и интуиция. И посадил искореженный самолет. Я нередко привожу слова Льва Толстого: "Это не значит храбрый, что суется туда, где его не спрашивают". Ни один нормальный человек не станет загонять себя в безвыходную ситуацию. Но есть вещи, которые испытатель-профессионал делать обязан. И голова ему дана, чтобы просчитывать варианты, которые гипотетически могут возникнуть у летчика уже на серийной машине.
Наша жизнь подбрасывает шарады, только успевай мозгами шевелить. Однажды было так: во время контрольного вылета машина не выходит из штопора. Тут уж не до песен. Напарник благим матом кричит о катапульте. Опять же по инструкции - не ниже четырех тысяч метров. Но я мгновенно просчитываю формулу "четырех вертикальных скоростей" и убеждаюсь, что спасемся и на тысячнике. А до этого "черный ящик" зафиксирует параметры и даст ответы на проклятые вопросы, почему самолет не выходит из штопора. И это удалось сделать. Формально нас ожидал разнос. Таково право начальства. Но право испытателя - снять проблему, обезопасить тех, кто пойдет в небо после нас.
- Знаю пророческие слова одного из первых ваших командиров - полковника Киржаева: "Из Игоря выйдет большой мастер, если не убьется на первых порах". Но с другой стороны... Даже после поступления в летное училище вы смиренно продолжали посылать фотокарточки домой в артиллерийской форме.
- Когда я учился в аэроклубе, родители были против летной специальности, настояли, чтобы поступал в Харьковскую артиллерийскую радиотехническую академию имени Сталина. Пришлось повиноваться. И вот стою как-то у распахнутого окна казармы, а в это время пролетает Як-18. Во мне будто что-то оборвалось: родителей, конечно, слушать надо, но зарулил я явно не туда. Буквально с третьего этажа шуганул вниз. Вскоре был в родном аэроклубе. Но мамины нервы берег и карточки старые посылал. Сущая правда.
- Однажды вы, кажется, сказали: если состоится программа "Энергия" -"Буран", обязательно полечу.
- Столь категорично не заявлял. Более того, готов был обращаться в самые высокие инстанции, чтобы запретили лететь. Для наглядности лишь один штрих: мне в кабину нашего "челнока" прочили, не спорю, заслуженного человека, дважды Героя. Но он в жизни не был летчиком! Не был пилотом-профессионалом. И еще. Столь внушительную аэрокосмическую систему с помощью одних автоматов невозможно за два полета довести до необходимого уровня безопасности. Я и Горбачеву однажды сказал об этом.
- Правда ли, что на испытаниях "Бурана" погибли три человека, что при доставке на Байконур у самолета-носителя отказал двигатель и он едва дотянул до космодрома?
- Не все так. Да, люди погибли, но при обстоятельствах, с "челноком" не связанных. Александр Щукин - на испытаниях самолета. Римантас Станкявичус - во время показательного пилотажа в Италии. Олег Кононенко - на Як-38 при взлете с авианесущего крейсера. Хотя все они из нашего отряда космонавтов.
- И двигатель у самолета не отказывал?
- Логичнее было бы вести речь о тренировках, когда взлетали с "шаблоном". Но в газетах могут написать что угодно. - В обиде на журналистов? - Нет, имею в виду этику профессии. К тому же, как вы можете убедиться сейчас, я не склонен обобщать...
- И последний вопрос. Не представляется ли вам, Игорь Петрович, что в некотором роде все мы, россияне, - пассажиры "Бурана", которому так непросто взлететь?
- Такое сравнение, пожалуй, уместно. Сложная ситуация. Но я оптимист по характеру. И надеюсь, что переболеем, переживем время смятения в душах и в мыслях. Лишь бы, как говорится, страсти на крутых виражах никогда не поднимались выше рассудка.
Василий СЕМЕНОВ
Парламентская газета (Москва) , N 075
23.04.2003
http://www.rtc.ru/
