Целью начатых более двух десятилетий назад реформ была продекларирована модернизация страны, призванная повысить социальную и экономическую эффективность. В рамках этой задачи было естественно рассматривать в качестве эталонных системы, демонстрирующие подобную эффективность (развитые страны Запада), и трансформировать собственную социально-политическую и социально-экономическую сферу в направлении институциональной структуры эталонных стран. С учетом этого вполне логично и сверять промежуточные результаты российских реформ с поддающимися сопоставлению зарубежными социальными и экономическими показателями, а затем проводить по итогам сопоставлений сравнительный институциональный анализ.
Одним из подобных социо-экономических индикаторов является социальная структура, отражающая доминирующие процессы вертикальной мобильности. В обнародованных весной 2008 года планах российского правительства обозначен ориентир: через 12 лет, к 2020 году, средний класс должен составлять не менее 70% населения - показатель, характерный для наиболее развитых стран Запада. Сегодня по разным оценкам эта страта не превышает трети населения. Соответственно, для достижения поставленной цели требуется резкий рост восходящей мобильности, причем в обозримом будущем. Поскольку же каждому второму из индивидов, обладающих рядом существенных признаков среднего класса (образование, род занятий и т.п.), для полноценного вхождения в данную страту не хватает уровня дохода, требуется восходящая мобильность, сопровождаемая существенным ростом доходов значительной массы российского населения.
Как соотносится эта задача и ситуация с реализацией конституционной нормы, объявляющей Россию социальным государством? О том, что связь здесь несомненна, говорит опыт развитых стран Запада, чья социальная структура приобрела свою нынешнюю эллиптоидную форму во второй половине ХХ века - как раз в процессе становления и расцвета социального государства. Ибо в начале ХХ века средние классы в совокупности составляли в этих странах до 1/5 населения, и дальнейшее развитие капитализма в фазе концентрации и монополизации лишь усугубляло положение средних слоев, представители которых повсеместно все более и более вытеснялись в тогда мало оплачиваемую и бесправную сферу массового наемного труда, а в условиях экономических кризисов - в безработицу (1).
Радикальное, обусловленное интенсивной восходящей мобильностью населения, изменение социальной структуры начало происходить в период социальной реконструкции, в рамках которой государство, отказавшись от идей сбалансированного бюджета и пассивного правительства, стало целенаправленно осуществлять политику доходов через стимулирование экономического роста и обеспечение максимально полной и адекватно оплачиваемой занятости, создание - в рамках всеобъемлющего экономического планирования - новых отраслей и городов в депрессивных районах, а также через механизмы перераспределения, демократизацию образования, экстенсивное развитие социальной сферы и системы соцобеспечения.
Эффект роста средних слоев в условиях реально функционирующего социального государства становится понятным при анализе структуры расходов государства с учетом всех прямых и косвенных эффектов от госвложений, а также иной деятельности государства, также оказывающей влияние на уровень благосостояния населения.
Во-первых, государством на адекватном уровне оплачивался труд госслужащих, занятых исполнением традиционных (управление, оборона, правопорядок и т.п.) и современных (образование, здравоохранение и т.п.) функций государства, а также других, занятых в госсекторе профессиональных групп - в странах, где наемный труд демонстрирует способность к самоорганизации и солидарному поведению, где существует реальная политическая конкуренция и при этом достигнут общественный консенсус в отношении фундаментальных вопросов, в частности, ценности социально-политической стабильности, нищенская зарплата работников бюджетной сферы невозможна. Кроме того, необоснованное занижение заработной платы входило бы в противоречие с политикой доходов и не позволяло бы получать связанные с ней экономические эффекты.
Одновременно государство через регулирование минимальной оплаты труда и расширение прав наемных работников при заключении коллективных договоров добивалось позитивных изменений в оплате труда работников частного сектора.
Во-вторых, государство, используя различные инструменты (полную или частичную национализацию, влияние на решения экспортирующих отраслей, планирование госинвестиций, усиление социального контроля над частным капиталом) взяло под особый контроль отрасли, имеющие стратегическое значение для экономики и общества. Тем самым решались задачи: достижения условий макроэкономического оптимума; содержания непривлекательных для частного сектора, но необходимых низкорентабельных или капиталоемких секторов (транспортная и инженерная инфраструктура, некоторые наукоемкие производства); обеспечения межотраслевого перераспределения ресурсов; проведения целенаправленной региональной политики; регулирования инвестиционной деятельности в области НИОКР и т.д. Прямое или опосредованное влияние этой деятельности государства на социально-экономическое развитие и, соответственно, на возможности восходящей мобильности, очевидно.
В-третьих, государство экстенсивно развивало социальные сектора (образование, здравоохранение и т.д.). Причем растущие инвестиции в социальную сферу оказывали динамический эффект и на производительные отрасли (производство лабораторного и бытового оборудования, медицинских приборов и инструментов, фармацевтических препаратов); строительную индустрию, связанную с возведением объектов социальной сферы; поставщиков инженерных, бухгалтерских, информационных и т.п. услуг. Таким образом, расходы государства на социальную сферу поддерживали занятость и адекватную оплату труда высококвалифицированного персонала как непосредственно в социальной сфере, так и в отраслях, обеспечивающих ее функционирование (2).
В свою очередь адекватно финансируемые государством социальные сектора и, прежде всего, система образования, делали свой вклад в конкурентоспособность национальной экономики с очевидными последствиями для дальнейшей генерации социальных и экономических условий для восходящей мобильности.
В-четвертых, государство содействовало развитию экономики и сопутствующей восходящей мобильности социальными трансфертами, выплачиваемыми гражданам с целью возмещения или дополнения их доходов. На эти выплаты реципиенты приобретали произведенные национальными производителями товары и услуги, то есть осуществление подобных выплат являлось ничем иным как финансированием спроса, который иначе (при преобладании малообеспеченного населения) невозможно было сделать эффективным.
Наконец, государство принимало на себя полностью или в значительной степени бремя оплаты приемлемых по качеству услуг социального сектора (здравоохранения, образования), а также вполне достойного содержания пенсионеров и инвалидов.
Основным источником средств, расходуемых реально социальным государством по направлениям своей социальной и экономической деятельности, в совокупности создающим условия для массовой восходящей мобильности, была и остается система перераспределения доходов, основанная на прогрессивном налогообложении физических лиц (доходов, имущества и наследования) и одновременном поощрении производственных и научно-технических инвестиций за счет ослабления налогового пресса на производителей и создания налоговых льгот для инвесторов.
Подобная система налогообложения способствует экономическому развитию в силу присущего ей двойного эффекта. Снижение (или отмена) подоходного налога для малообеспеченных слоев населения увеличивает платежеспособный спрос на массовые товары и услуги, что при адекватной таможенно-тарифной политике способствует росту экономики. Со своей стороны повышенный налог на высокие доходы совместно с налогом на роскошь содействуют сокращению масштабов немедленного потребления (причем эксклюзивных товаров) и перенаправлению средств в производство, что дополнительно стимулируется льготным налогообложением научно-производственной сферы.
Комбинация налогообложения, социальных трансфертов и оплаченных государством социальных услуг существенно сокращала дифференциацию доходов, тем самым, расширяя пространство, занимаемое средним классом.
Таким образом, реально функционирующее социальное государство влияет на благосостояние граждан и, соответственно, на формирование и воспроизводство социальной структуры путем вмешательства в различные сферы.
Во-первых, оно вмешивается в сферу потребления, регулируя оплату труда и финансируя систему социальных трансфертов. Этим же оно одновременно создает необходимый для экономического развития массовый платежеспособный спрос.
Во-вторых, оно берет на себя содержание социальной сферы и тем самым не только освобождает домохозяйства от бремени расходов на социальные услуги, но и, что не менее важно, осуществляет выравнивание возможностей.
В-третьих, государство вмешивается в сферу производственных отношений: это и политика регионального развития, и управление находящимися в государственной собственности инфраструктурными и коммунальными предприятиями, и политика в сфере сбережений и инвестиций, и антимонопольное регулирование. Последнее, кроме прочего, имеет особое значение для положения малого и среднего бизнеса, ибо монополии, оттягивая на себя более значительную долю покупательной способности, чем та, которая причиталась бы им при условии конкурентного рынка, ограничивают платежеспособный спрос как раз в тех отраслях, где этот бизнес мог бы развиваться (обрабатывающая промышленность, производство товаров широко потребления, торговля, ремесла).
В-четвертых, государство вмешивается в сферу перераспределения доходов, без чего невозможно содержать экстенсивно развивающуюся социальную сферу и систему соцобеспечения; вкладывать средства в не сулящие быструю отдачу региональное развитие, инфраструктурные проекты, научно-техническую сферу.
Очевидно, что на благосостояние граждан влияют все эти формы государственного вмешательства. Но столь же очевидно, что такая направленность и масштаб государственного вмешательства возможны в обществе, в котором в рамках капиталистической системы достигнут фундаментальный социальный компромисс.
Теперь, имея в виду, что сложившаяся эллипсовидная социальная структура западного общества есть продукт социального государства, его комплексного воздействия на структуру доходов населения, вернемся к российским реалиям и перспективам массовой восходящей мобильности, сопровождающейся существенным ростом доходов. И будем вынуждены заключить словами Шекспира: "Из ничего не выйдет ничего".
Начнем с лежащего на поверхности - с объема бюджетных ассигнований, выделяемых на социальную сферу. В отличие от планируемой доли среднего класса доля социальных расходов российского государства в рамках принятого трехлетнего бюджета весьма далека от той, что расходуется развитыми странами, в том числе и с учетом столь интенсивно пропагандировавшихся приоритетных национальных проектов (масштаб ассигнуемых на нацпроекты средств не позволяет отнести их к реальному прорыву). Теперь же, когда на фоне кризиса речь пошла уже о бюджетном дефиците, ожидать роста социальных расходов не приходится вовсе. Более того, на фоне нефтяного благоденствия российские законодатели умудрились вывести из числа защищенных статей бюджета, секвестрируемых в последнюю очередь, некоторые связанные с социальной сферой бюджетные статьи, например, статью "образование". То есть, не исключено и прямое, "законное" сокращение расходов на социальную сферу.
Очевидно, что не станет источником весомых вливаний как непосредственно в социальные отрасли, так и в реальный сектор экономики, где также как и в социальной сфере заняты многие из тех, кому для вхождения в средний класс как раз не хватало уровня дохода и ныне преобразованный Стабфонд. О том, как и на что осенью 2008 года, после разразившегося финансового кризиса правительством расходовались средства, изъятые ранее под надуманным предлогом из российской экономики и вкладывавшиеся в "подушку безопасности" вместо инвестирования в реальный сектор экономики, инженерную и социальную инфраструктуру, теперь известно всем. Но о том, что средства Стабфонда не пойдут на развитие, можно было говорить и до кризиса. Так, внимательный анализ послания президента Федеральному Собранию весной 2007 года вкупе с заявлением Минфина о порядке использования средств Резервного фонда и Фонда будущих поколений, а также произведенными Центробанком и независимыми экспертами прогнозами состояния российского внешнеторгового баланса в ближайшие годы, уже тогда заставлял опасаться, что масштаб пропагандистского шума вокруг преобразования Стабфонда вновь (как это было с нацпроектами) значительно превзойдет объем средств, отпущенных на социальную сферу, инфраструктурное и высокотехнологичное развитие. Ибо, если для Резервного фонда был установлен твердый норматив отчислений (объем средств должен быть на уровне 10% ВВП), то Фонд будущих поколений финансируется по остаточному принципу, то же - в отношении дополнительных ассигнований на социальные статьи бюджета. Согласно прогнозам, сальдо российского внешнеторгового баланса уже в ближайшие годы приобретет знак минус, следовательно, на цели, не являющиеся приоритетными, а приоритетность целей проявляется в жесткости норм, устанавливающих норматив отчисления, объем и первоочередность финансирования, средств может просто не хватить. Ожидать же в связи с этим перекройки Резервного фонда не приходится, поскольку его средства, как сообщил министр финансов, будут по-прежнему инвестироваться в "консервативные" ценные бумаги, то есть уходить за рубеж.
Таким образом, реального поворота в сторону социального государства, принимающего на себя значительную долю социальных расходов и создающего условия для эффективной и приемлемо оплачиваемой занятости массы населения в научно-производственных, высокотехнологичных отраслях, пока, похоже, не предвидится.
Не предвидится и реализации свойственной подлинно социальному государству перераспределительной функции. В Бюджетном послании (2007 г.), определяющем бюджетную политику на трехлетие, подчеркивается: в долгосрочной перспективе целесообразно не вносить существенных изменений в действующий порядок налогообложения доходов физических лиц, сохранив единую ставку налога. Налог на наследство с 1 января 2006 года в России вообще отменен. Одновременно в СМИ наблюдается манипулирование общественным мнением через умолчание о зарубежном опыте использования триады сглаживания социальных контрастов либо намеренное введение в заблуждение относительно возможных налоговых схем и ставок налогообложения. Будучи поднятой, идея перехода на прогрессивное налогобложение тут же развенчивается допущенными к эфиру "экспертами", как несвоевременная и неэффективная. В то время как в современном государстве, намеренном стать социальным, дискуссия должна идти не о том, быть или не быть прогрессивной шкале, а о том, какой должна быть крутизна шкалы, чтобы не дестимулировать средние слои, без союза с которыми подобная реформа не получит поддержки.
Российское государство не желает выполнять и иные свои функции, необходимые для реализации эффективной политики доходов, прежде всего - антимонопольную. Это свидетельствует о том, что реального размежевания крупного финансово-промышленного капитала и власти на самом деле не происходит. В этой ситуации было бы странно ожидать со стороны крупного бизнеса проявлений реальной социальной ответственности.
Несмотря на муссирование этой темы, самые сущностные вопросы остаются не проясненными. Получить адекватный ответ на вопрос, чем является крупный бизнес - "должником" или "благодетелем" можно лишь в результате соотнесения "дебита" и "кредита". Сделать это в нынешних российских условиях практически невозможно, ибо у общества нет ни интенции на осуществление демократического контроля за властью, ни его навыков. В такой ситуации населению может быть известно только о социальных вложениях бизнеса - наблюдаемых непосредственно, а чаще известных из СМИ, так или иначе контролируемых тем же бизнесом и аффилированной с ним властью. О том же, какие преференции от государства получил бизнес, и не перекрывают ли они многократно его "социальный вклад", общество сегодня узнать не в состоянии. Особенно это касается крупного бизнеса - в силу многообразного влияния этого субъекта на доходы населения в целом.
Во-первых, именно подконтрольные ему инфраструктурные отрасли (ТЭК, кредитно-финансовая сфера и т.п.) определяют рентабельность российской экономики, и - вследствие необузданных аппетитов капитала и аффилированной с ним власти - делают нерентабельным и, соответственно, неконкурентоспособным несырьевой сектор экономики, с соответствующими последствиями для занятого в несырьевых отраслях населения. Таков "вклад" в размер текущих доходов огромной части населения, а также в размер отчислений, которые производятся с мизерных зарплат в социальные фонды.
Во-вторых, пролоббировав отказ от прогрессивной шкалы налогообложения доходов, имущества и наследования, российский капитал чрезвычайно облегчил для себя бремя наполнения государственного бюджета и тем самым внес "вклад" в а) низкий уровень доходов огромной массы бюджетников и мизерность их отчислений в социальные фонды и б) консервацию нищенского (по сравнению с западными стандартами) финансирования социальной сферы, в силу чего бремя оплаты услуг образования, здравоохранения и поддержки стариков все более перекладывается на население.
В-третьих, следует учитывать "вклад" в расходы населения. На них инфраструктурные отрасли влияют через постоянно растущую стоимость потребительских товаров (в первую очередь - продуктов питания), и услуг (прежде всего, ЖКХ и транспортных), обусловленную ростом издержек на солярку (сельхозпродукция) и другое топливо, высокие проценты по кредитам, большие торговые наценки и т.д.
Говоря о расходах, необходимо иметь в виду и пролоббированное в последние годы ослабление законодательных норм, касающихся охраны труда и окружающей среды, позволяющее собственникам предприятий все в большей мере экстернализировать издержки. Ведь именно обществу придется нести расходы по преодолению экологических и социальных последствий от деятельности получивших послабление предприятий, их экономии на природоохранных мероприятиях и технике безопасности.
Не поддаются оценке долгосрочные последствия для страны и населения от удушения промышленности и, в первую очередь, ее высокотехнологичного сектора. С такими тарифами и ставками, какие "выторговывает" себе российский крупный капитал, говорить о конкурентоспособности, "экономике знаний" и т.п. не приходится.
Кстати, недавнее решение правительства в условиях кризиса повысить тарифы на услуги естественных монополий не на 20%, а на 5%, в нынешних российских условиях оставляет в стороне главное - а как вообще рассчитывают монополисты цены на свою продукцию, какую норму рентабельности они себе закладывают. В условиях, когда в России, в отличие от развитых стран Запада, государство не устанавливает естественным монополиям предельные нормы рентабельности, вполне вероятно, что и эти 5% - с учетом множественности у них непрофильных активов (футбольных клубов, теле и радиостанций, газет, и т.п.), заоблачных зарплат, бонусов и личных самолетов у топ-менеджмента - совершенно неоправданное залезание в карман потребителей.
Таким образом, реалии свидетельствуют: в России фундаментальный социальный компромисс, необходимый для функционирования действительно социального государства отнюдь не достигнут. В силу комплекса факторов население не обладает той степенью самосознания и самоорганизации, которая необходима для оказания давления на государство, а через него - на крупный бизнес, принуждая последний действовать не узкокорыстно, а в соответствии с долгосрочными интересами большинства граждан. Нет сегодня и факторов глобального характера, аналогичных тем, что в 30-х годах ХХ века стали действенным средством от социального эгоизма у западной политико-экономической элиты.
Послужит ли разразившийся ныне мировой кризис и его последствия для российской экономики фактором, способным заставить часть российской политико-экономической элиты осознать общность интересов с населением и переориентироваться на внутреннее развитие страны, покажет время. Если бы подобная - на концептуальном уровне - переориентация произошла, она повлекла бы за собой и изменения в социально-экономической политике государства: в его антимонопольной деятельности, в готовности использовать наработанные цивилизацией механизмы перераспределения доходов, в бюджетно-финансовых приоритетах и т.д., иначе говоря, во всех тех областях, от которых зависят нынешние и завтрашние доходы и перспективы основной массы российского населения. Произойди такое - и продекларированные властью ориентиры в отношении характера социальной структуры, невозможные без массовой восходящей мобильности, уже не казались бы столь несбыточными. Во всяком случае, история знает примеры осуществления серьезных позитивных изменений в весьма короткие сроки (3).
1. COREY L. THE CRISIS OF THE MIDDLE CLASS. - N.Y. 1935.
2. TAYLOR-GOOBY P. SOCIAL CHANGE, SOCIAL WELFARE AND SOCIAL SCIENCE. - N.Y., L., 1995.
3. ЭРХАРД Л. БЛАГОСОСТОЯНИЕ ДЛЯ ВСЕХ. - М.: НАЧАЛА-ПРЕСС, 1991.
Александрова О.А.
к.э.н., докторант ИСЭПН РАН
Viperson
