Горячие споры между западниками и славянофилами постепенно выходили за пределы салонов на страницы различных печатных изданий. Борьба между ними разгоралась и в области русской истории. Одним из главных защитников западнических идей выступил Кавелин.
В 1845 г. вышел в свет I том "Сборника исторических и статистических сведений о России и народах ей единоверных и единомышленных", получивший известность как "Сборник Валуева".[1] Издателем сборника был историк-славянофил Д. А. Валуев. Кавелин относился к Валуеву как историку с большим уважением. Когда вышел в свет "Симбирский сборник",[2] он посвятил ему рецензию, в которой с большой похвалой отозвался об изысканиях Валуева по истории местничества.[3] "Сборник Валуева" по сравнению с "Симбирским сборником" носил более отчетливую славянофильскую окраску. В предисловии к "Сборнику" Валуев писал, что сооружение здания Российского государства, начатое в XVIII в. Петром I, "со славою и блеском" завершено в первой четверти XIX в. Он полагал, что государство создавалось по европейскому типу. Россия усваивала все европейское: науку, нравы, быт, всю цивилизацию. Это развитие происходило в благоприятных условиях, поскольку оно было добровольное.[4] В XIX в., по мнению Валуева, наступила "для русской жизни новая эпоха". "От заимствований извне мы начинаем обращаться на самих себя". Приметы обновления России Валуев видел в возникновении при ее содействии нескольких православных государств в Европе, в устройстве быта и постепенном возвращении к национальному. В подтверждение он ссылался, с одной стороны, на возникновение Греции как самостоятельного государства, образование православных княжеств Сербии, Молдавии и Валахии, объединение армян восточного исповедания, воссоединение унии с православной церковью, "проповедь евангелия язычникам, живущим в отдаленнейших краях России", создание православных школ на Востоке, с другой - составление и издание полного собрания законов, "полюбовное размежевание чересполосных владений", издание источников по русской истории и работы "Вооружение русских войск", воссоздавшей "наглядно, пластически древнюю Русь", [5] возвращение светской и церковной архитектуры к древнерусскому и византийскому стилям, постепенное распространение русского языка в высших слоях общества, "которые было забыли его", наконец, "появление национальных русских поэтов в лице Пушкина и Гоголя". [6]
Не последовала общему движению, считает Валуев, лишь наука, особенно история. Великое призвание истории - познакомить часть русского общества, "воспитанную под исключительным влиянием Запада", с теми, кого реформа Петра Великого почти не коснулась, познакомить Россию с ее единоверцами и единомышленниками, разбросанными по всему свету, и "тем дать возможность узнать самое себя". Только при этом условии возможно возникновение в России "самостоятельной исторической науки", которая ответит русским на вопрос, что они собой представляют, "к чему призваны" и по-новому осветит историю западноевропейских народов, им самим не столько понятную, как постороннему, беспристрастному наблюдателю.[7] Таким образом, предисловие Валуева к "Сборнику" представляет собой одну из наиболее ранних попыток обосновать славянофильский подход к истории вообще и к истории русской и западноевропейской в частности. В своих построениях на первое место он ставит распространение и рост авторитета православия, на второе - усиление внимания к родному языку, национальным особенностям и обычаям. Причем реформы начала XVIII в., заимствование достижений европейской цивилизации Валуев считал для своего времени явлением необходимым и прогрессивным.[8]
Кавелин в своей рецензии не спорит с Валуевым о предназначении русской истории и соглашается, что знакомство с историей и бытом единоверцев заслуживает одобрения, хотя и "не знает" того, что из этого может получиться в будущем. Зато во имя будущего, считает Кавелин, не следует бросать напрасного упрека западному миру и западной науке.[9] Валуев писал, что если понимать под просвещением не одни определенные улучшения и усовершенствования в науках, художествах и т. д., "а то совокупное умственное и нравственное движение, которое должно соединять народы в единство братолюбивой жизни и осуществлять в обществе чистую мысль христианства, во сколько она осуществима в человеке, - то во всяком случае еще останется под сомнением, кого с большего справедливостью можно назвать просвещенною - Россию ли XV и XVI века или ей современную католическую и протестантскую Европу?".[10] Кавелин возражал, что, во-первых, неверно, будто развитие наук, усовершенствование быта и т. д. шли в Европе своей дорогой, а нравственное и духовное развитие - своей, а во-вторых, полагает он, в науке, художествах, общественном быту на Западе народ выражал "глубочайшие, задушевные верования свои, мысли, стремления", в них он жил, они составляли его плоть и кровь.[11] Касаясь влияния западного мира па Россию, Валуев ополчается против "просвещенного большинства", требующего от жизни "наслаждения всем умственным, нравственным и вещественным комфортом, который изготовляется для него услужливым просвещением". Он считает католицизм и протестантизм двумя видоизменениями "одной общей религии нравственной бестревожности (комфорта). Ту же задачу, не разрешенную в области веры, берет на себя систематизм в науке, формализм в обществе, мода в гостиной и т. д.".[12] Кавелин отмечает, что Валуев пришел к неверному выводу, что цель просвещенного общества, даже его лучшей части, - "более или менее утонченный материализм, нравственное и умственное усыпление или равнодушие". Вместе с тем он пишет, что не видит ничего плохого и в стремлении к комфорту. "Наслаждение - цель живущего, а уж дело каждого наслаждаться, чем он хочет: один наслаждается молитвой и постом, другой - исполнением долга, третий - наукой, четвертый - искусством, пятый - победой над низкими страстями, шестой - самими лишениями". Кавелин защищает "исключительно утилитарное направление нашего времени", в котором видит реакцию против, "может быть, слишком исключительно спиритуального направления", предшествовавшего практическому взгляду на вещи, и заключает: "Всему свое: свое телу, свое духу". [13]
Размышления Валуева о возможности возникновения самостоятельной, независимой от европейской, русской науки, призванной осветить прошлое и будущее России и по-новому взглянуть на европейскую историю, Кавелин назвал "неопределенными" и напоминающими больше "мечтания". Вместе с тем он отдавал должное добросовестности Валуева, в силу которой тот в своих "мечтаниях" был осторожен, а касаясь реальных событий, давал им справедливую оценку, даже если она не подкрепляла его общего взгляда (роль европейского влияния, отношение к реформам Петра I). Считая взгляды Валуева смесью верных и ложных мыслей, Кавелин, приступая к их разбору, счел необходимым изложить и свою точку зрения. По его мнению, до Петра I в России не было "ни науки, ни искусства", а сами русские "были заключены в ложном, очарованном кругу восточных привычек и обычаев". Рассматривая распространение европейской культуры в России после петровских преобразований как явление "не случайное, а необходимое", Кавелин подчеркивал, что Россия усваивала западную цивилизацию "самоотверженно", отбросив национальные и исторические предрассудки. Возникшие в первой четверти XIX в. сомнения в плодотворности западного влияния, как и разочарование в некоторых сторонах западноевропейской жизни, Кавелин считал проявлением скептических настроений, распространившихся в русском обществе ив свою очередь явившихся естественным следствием культурного развития, начавшегося в начале XVIII в.
Указав на закономерность петровских реформ, Кавелин выдвигает одно из положений своей будущей концепции. Здесь же, в рецензии на Валуевский сборник, он останавливается еще на одном важном для его будущей концепции понятии - развитии личности.
Валуев писал об издании "Вооружения русских войск": "Эта книга впервые облекла для нас в образы и лица нашу забытую . старину; мы узнали по крайней мере, в чем ходили наши предки, какой вид имели наши города и села, и то уже много для первого начала... Теперь только начинает быть возможным для поэта роман или драма из нашей древней жизни, живописцу - картина, ваятелю - статуя". Валуев считал, что в России "возможен рост собственной культуры, ростки которой заложены в прошлом, также как зачатки культуры европейской содержались в средневековье... Если бы средние века не оставили по себе столько живых следов и гордых памятников прошедшего, которые на каждом шагу воскрешают его для западного человека, едва ли бы был возможен роман Вальтер Скотта или Фауст Гете".[14] Культурное наследие на Руси сохранилось хуже: "Мы не были так счастливы, как Запад; от нашего прошедшего уцелели одни немногие остатки, разбросанные по всему безграничному пространству России. В том, разумеется, столько же виноваты мы, сколько отцы наши и деды, но более виновато то неуважение и невнимание к своей исторической жизни, которое вообще заметно везде, где жизнь народная еще преобладает над жизнью государственной". [15] Кавелин, комментируя эти слова, подчеркивал, что различие в культурной традиции России и Запада более существенно, чем это отметил Валуев. Вряд ли, писал Кавелин, исторические памятники, подобные тем, что включены в книгу "Вооружение русских войск", могут "служить материалом для русского народного романа, для русской народной драмы". Для создания подобных произведений "нужны прежде всего лица, характеры, нужна жизнь с глубокими нравственными интересами, с всемирными вопросами, в какой бы форме они не являлись". Подобный материал, по его мнению, был на Западе, поскольку там "лицо, человек, с самого начала на первом плане". Именно поэтому западное средневековье оставило. "после себя столько живых воспоминаний, столько гордых памятников". Но выше самих памятников - создавшая их духовная жизнь. Что же касается причин того, почему уцелело немного памятников древней Руси, то Кавелин отчасти соглашался с Валуевым, но добавлял, что "только то для человека и народа дорого, что он сознательно создавал и делал, и, действительно, то и имеет цену, в чем высказался мыслящий и чувствующий человек или народ". Кроме того, считал он, к своей древности русские не относились бы теперь с таким интересом, если бы "не было Петра и теперешней России". Тем самым он давал понять, что увлекающиеся русской стариной и порицающие деятельность Петра I почитатели древней Руси сами - порождение реформ начала XVIII в., связанных в представлении Кавелина с выступлением в России на историческую арену человеческой личности.[16]
Далее Кавелин полемизировал с Валуевым, утверждавшим, что славянский мир богаче западного, что западный мир неблагоприятно действует па мир славянский, подавляет нравственные силы славян. Он отвергал противопоставление России и Европы, подчеркивая благотворность их сближения, начало которому было положено при Петре I: "С реформы Петра Великого все у нас с Европой - общее, и с каждым днем более и более; ее силлогизмы, ее стремления стали нашими, ее дело - нашим делом, ее наука - нашей наукой. Под европейской формой мы усвоили и усваиваем себе человеческое, равно близкое и родное всем племенам". Допуская, что в западном влиянии есть черты "исключительно национального европейского", которые со временем будут отвергнуты, Кавелин предостерегал от поспешных выводов. "Не достигнув полной самостоятельности в мышлении, в действовании, мы далеко не в состоянии определить, что из принимаемого нами с Запада - общечеловеческое и что исключительно историческое, принадлежащее одной Европе. С последним мы бы стали отрицать и первое", - писал он.[17]
Вслед за предисловием Валуева в "Сборнике" была помещена статья "Вместо введения" А. С. Хомякова, посвященная истории расселения племен на грани древнего и нового (т. е. средневекового) мира. Она содержала много различных сведений и смелых, но необоснованных выводов. "Статью открывает игра историческими фактами и несомненными историческими истинами, словом, игра в историю; заключает - ирония над всем славянским миром, его прошедшим и будущим",[18] поскольку в конце Хомяков так превозносит добродетели славян, что статья производит впечатление насмешки, писал Кавелин. Хомяков заключал статью словами: "Долго страдавший, но окончательно спасенный в роковой борьбе, более или менее искаженный чуждою примесью, но нигде не заклейменный наследственно печатью преступления и неправедного стяжанья, славянский мир хранит для человечества если не зародыш, то возможности обновленья".[19] Процитировав эту концовку, Кавелин пришел к выводу, что вся статья - лишь "забавная игра в историю", в которой факты, "как стеклышки в калейдоскопе, стоят кверху ногами, а что-то выходит".[20]
Бегло коснувшись статей, в которых исторические факты не имели славянофильской окраски (К ним Кавелин относил статьи "Юридический быт Силезии и Лужии и введение в эти земли немецких колонистов" (составлена но книгам Цшоппе и Штеццеля самим К.Д. Кавелиным), "История древнего наследственного права (по закону)" Г. Губе, "Об опеке и наследстве по Русской Правде" А. Попова, "О земледелии, промышленности и вообще богатстве Польши в XV и XVI в." (по книге Суровецкого), "Волин, Иомсбург и Винета" Т. Грановского, "Извлечение из письма Рабби Хисдай Бэн Ицхак к царю Хазарскому" (перевод К. Коссолича), "О лубочных картинах русского народа" И.М. Снегирева, "О значении слова ,,черный" в древнем русском языке и преимущественно о черном боре Новгородском" С. М. Соловьева, "Христианство в Абиссинии" Д. А. Валуева, "О политическом устройстве и нравах прибрежных островов и городов Далмации, о финансах, сословиях, гражданском и уголовном праве" А. Рейца.), Кавелин называет статьи, выдержанные в духе славянофильства ("Города немецкие и славянские" Д. А. Валуева, анонимный комментарий к "Разысканиям Кледена о славянах в нынешней (Браниборской) Бранденбургской области", "Славянское и православное население Австрии", "Историческая наука славянского мира в последнее пятилетие".), но не разбирает их подробно, полагая, что это может быть предметом специального исследования.
Вывод:
В заключение Кавелин писал, что сожалеет о Д. А. Валуеве, который "отдался весь своим, скажем беспристрастно, бесплодным убеждениям". Он, по словам Кавелина, "писал кровью, в его перо по каплям сочилась его молодая драгоценная жизнь".[21] Кавелин призывает отказаться от тенденциозности, свойственной славянофилам, и объективно взглянуть на западную и русскую историю.[22]
Выход в свет Валуевского сборника и критическую рецензию Кавелина на него можно считать началом полемики между славянофилами и западниками в области русской истории. Д. А. Валуев выдвинул очень сжатую и не во всем последовательную точку зрения славянофилов на русскую историю. Тем не менее в его предисловии уже содержались основные положения славянофильской концепции русской истории: специфичность русского исторического процесса и его принципиальное отличие от западноевропейского. Те же мысли лежали и в основе статьи, написанной А. С. Хомяковым. Отличительной чертой этих ранних выступлений славянофилов было то, что в них отсутствовали, во-первых, появившееся позднее и нашедшее особенно яркое выражение в статьях К. С. Аксакова резко отрицательное отношение к петровским реформам и, во-вторых, также появившаяся впоследствии тенденция тесно связывать историю России с христианством, а затем и с православием, объясняя этим своеобразные черты исторического пути, пройденного Россией. Но Валуев, безусловно яркий и талантливый человек, в своих статьях первым изложил славянофильскую концепцию русской истории. Однако нельзя только этим ограничивать его роль в русской историографии. Может быть, более важное значение имеет его деятельность в целом, направленная на выявление и публикацию новых документов по истории России, расширение круга занятий историков, осмысление новых, ранее неизвестных фактов. Полемика с ним несомненно имела существенное значение и для формирования взглядов Кавелина.
Д. А. Валуев умер в 25 лет. Но даже в своих ранних, незавершенных работах он проявил себя именно как историк в гораздо большей мере, чем получивший широкую известность как создатель славянофильской концепции истории России К. С. Аксаков и менее популярный, но все же отмеченный в историографической литературе Ю. Ф. Самарин. При всем интересе К. С. Аксакова и Ю. Ф. Самарина к истории они все-таки выступали в большей степени как люди, занятые один - публицистической, другой - публицистической и общественной деятельностью. Тем более незаслуженным можно считать недостаточное внимание к историческим трудам Валуева. О нем писали немного, главным образом в XIX в. [23] В историографических трудах, носящих обобщающий характер, Д. А. Валуев даже не упоминается.
Библиографический список и сноски
1. Сборник исторических и статистических сведений о России и народах ей единоверных и единоплеменных. Изд. Д. А. Валуева. Т.1. М., 1845.
2. Симбирский сборник. Историческая часть. Изд. Д.А. Валуева. Т. 1. М., 1845.
3. Кавелин К. Д. Собр. соч., т. 1, стлб. 689-702.
4. Сборник исторических и статистических сведений, с. 6.
5. Там же, стлб. с. 13-14.
6. Там же, с. 16.
7. Там же, с. 17
8. Там же, с.18
9. Кавелин К. Д. Собр. соч., т. 1, стлб. 708.
10. Сборник исторических и статистических сведений, с. 2.
11. Кавелин К. Д. Собр. соч., т. 1, стлб. 709.
12. Сборник исторических и статистических сведений, с, 12.
13. Кавелин К. Д. Собр. соч., т. 1, стлб. 710
14. Сборник исторических и статистических сведений, с. 15.
15. Там же.
16. Кавелин К. Д. Собр. соч., т. 1, стлб. 718.
17. Там же, стлб. 723-724.
18. Там же, стлб. 724.
19. Там же, стлб. 729.
20. Сборник исторических и статистических сведений о России, с. 7.
21. Там же, 727.
22. Там же, стлб. 746
23. Литература о Д. А. Валуеве очень невелика. См.: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. Библиография. М., 1965, с. 241. Общую характеристику Д. А. Валуева см.: В и л е н с к и и Н. А. Д. А. Валуев - издатель и исследователь Разрядной книги 1559-1605 гг. - В кн.: Разрядная книга 1559-1605 гг. М., 1974, с. 355-379.
The formation of conception national history. K.D. Kavelin and D.A. Valuev.
А.О. Белоус Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцина. г. Санкт-Петербург.
Viperson
