Для того чтобы рассмотреть степень влияния ментальности этноса (низшего уровня) на духовную сферу (высший уровень), условно представим себе некую шкалу, на одном полюсе которой будет максимально полная обусловленность, а на другом- столь же максимально полная независимость содержания элементов духовной сферы от специфики этнического менталитета.
На одном полюсе - абстрактный тезис о том, что мышление человека едино, одинаково у всех представителей данного этнического коллектива, что оно развивается по определенным закономерностям, а отклонения от эталона, от нормы носят хаpактеp случайности. Данный тезис, естественно, представляет эволюцию человеческой мысли в усредненно-недифференцированном виде, отказывая отдельным индивидам в свободе творческого мышления.
Если продлить пределы данной шкалы до глобального уровня, то мы придем к тезису о наличии общечеловеческой психики, единой для всех народов. Немецкий эволюционист А. Бастиан, например, признавал такую возможность, при этом, замечая, что поскольку каждый этнос живет в особых условиях, постольку он развивает особый круг идей. Вот почему наряду с общечеловеческими идеями (Elementargedanken) сосуществуют, по Бастиану, этнические идеи (Volkergedanken), составляющие специфику духовной жизни конкретного этноса (1).
"Люди, - писал К. Манхейм, - автоматически пользуются уже имеющимися образцами не только во внешнем поведении, но и в мышлении. Большинство наших интеллектуальных реакций имеет нетворческий характер и представляет собой повторение определенных тезисов, форма и содержание которых были переняты нами из культурной среды в раннем детстве и на более поздних стадиях нашего развития и которые мы автоматически используем в соответствующих ситуациях. Они представляют собой, таким образом, результат условных рефлексов, подобно другим привычкам" (2).
К. Манхейм делает вывод о том, что индивиды не создают мыслительных образцов, благодаря которым они понимают мир, а перенимают эти образцы у своих социальных групп. Конечно, образцы эти не существуют вечно, а постоянно меняются под воздействием множества единичных патологических отклонений, образуя стили мышления.
На другом полюсе нашей шкалы мы будем иметь прямо противоположный тезис о свободе творчества и полной независимости человеческого мышления от этнических начал. На этом полюсе абсолютизируются уникальные характеристики каждой личности, а воздействие среды при этом игнорируется. Любой человек - Мыслитель, Творец, Художник - подобно бэконовскому пауку представляет из себя изолированное и самодостаточное целое, некий атом, наделенный эпикуpовской "свободой самоотклонения".
Обе крайности, как это всегда бывает с крайностями, не находят на практике своего проявления в чистом виде, диапазон реально существующих духовных образований в целом тяготеет к "золотой середине", к нулю по нашей шкале. Вместе с тем, необходимо признать, что этническая ментальность оказывает на различные элементы духовной сферы отнюдь неодинаковое воздействие.
Мы сознательно не будем подробно останавливаться на влиянии этнической ментальности на каждый из элементов духовной сферы общества - анализ соотношения менталитета с любым из этих элементов мог бы стать предметом отдельного исследования. Ограничимся лишь кратким экскурсом, сосредоточив внимание на тех общих моментах, на тех закономерностях, которые объединяют взаимоотношения ментальности этнического образования, с одной стороны, и искусства, религии, философии, науки и т. п. - с другой.
Логично будет предположить, что наименьшее влияние со стороны этнической ментальности испытывает такой элемент духовной сферы как наука, цель которой заключается в выработке и теоретической систематизации объективных знаний о действительности. Другое дело, что научное знание не есть произвол мыслящего субъекта, но произвол этот ограничивают не стереотипы этнического менталитета, а объективно существующие законы и закономерности. Это обусловлено тем, что наука призвана адекватно отражать мир, давать людям знания объективного характера, не преломленные, в отличие от искусства или философии, в зеркале субъективной рефлексии этнофора. Наука не создает законы, а лишь открывает их, а потому ее результаты напрямую не зависят от этнической принадлежности ученых. Не может быть украинской или турецкой химии, русской или корейской арифметики, грузинской или мексиканской физики, отличных по своим выводам и законам друг от друга.
Более того, каждое научное открытие - это прорыв в неведомое, ранее неизвестное, а, следовательно, не входящее до того в содержание менталитета. Ментальность, как неоднократно отмечалось, характеризует норму, то есть ставшее, привычное, массовидное. Наука же разрывает границы норм, раздвигает их. Вспомним знаменитое ньютоновское: "Я карлик, стоящий на плечах у гиганта". Под гигантом здесь понимаются предшествующие поколения, которые "подвели" гений ученого непосредственно к совершению им революционного переворота в науке, к выходу за пределы известного, уже открытого, ставшего привычным и даже обыденным.
Показательным в этом отношении служит высказывание Дж. Сент-Дьеpдьи, одного из крупнейших биохимиков ХХ века: "Для меня наука - прежде всего сообщество людей, которые не знают преград во времени и пространстве. Я живу в коллективе, членами которого являются Ньютон и Лавуазье; индийский или китайский ученый ближе мне, чем сосед-сапожник" (3).
Казалось бы, в таких условиях вообще следует отрицать влияние этнической ментальности на науку. Но это не так. "Усвоены, заимствованы, могут быть только те или иные общечеловеческие начала, идеи, но не самый духовный, законченный строй их, - писал П.Е. Астафьев, - всегда у народа, доросшего до культурности, до самосознания, своеобразный, неподражаемый и неповторяемый...
Так и в области науки и искусства. От того, что Шекспир или Ньютон были англичане, а Кант и Шиллер - типичные немцы, произведения их, носящие на себе непререкаемый отпечаток национального духа их творцов, нисколько не теряют своего общечеловеческого значения. Влияние на их создание воплотившегося в них национального духа, напротив, составляет необходимое условие их так сказать стихийной силы, глубины и полной органической законченности" (4).
Объективный факт, что научное открытие происходит именно в данной, а не другой стране, часто бывает, связан с конкретными условиями, которые напрямую совпадают с факторами, выделенными нами в качестве детерминант процесса становления этнической ментальности. В древности такая обусловленность была более наглядна, чем в современном мире. Можно ли считать, например, случайным значительные астрономические успехи древних египтян, нуждавшихся в звездном календаре для предсказания разливов Нила, или финикийцев, которым требовались точные навигационные ориентиры в их морских плаваниях? Насколько случайным было изобретение микроскопа именно в Голландии, славящейся своими мастерами по обработке алмазов и стекла? Вряд ли являются историческими совпадениями факты изобретений в прошлом веке телефона в США, а радио - в России, то есть в крупнейших по территории странах, а наибольших успехов в области оружейной техники достигли страны - главные участники двух мировых войн.
Приведенных примеров достаточно, чтобы мысленно наметить причинно-следственную цепь: условия существования этноса - актуализация порождаемых ими потребностей - "социальный заказ" на решение научной задачи - мобилизация сил и средств - научное достижение - удовлетворение актуальной потребности. Какое место занимает в этой последовательности ментальность?
Во-первых, своим содержанием менталитет отражает состояние первого и второго звена цепочки, будь то ощущение постоянной угрозы наводнения на голландские польдеры или вторжения северных кочевников на китайские равнины. В одном случае актуализируется потребность этноса в получении знаний в области гидротехники, в другом - в области военной науки, вооружения, фортификационной архитектуры.
Во-вторых, этническая ментальность отражает престиж (или отсутствие такового) ученых вполне определенного направления. Обратной стороной этого положения есть влияние на менталитет самих научных достижений, питающих чувства этнического достоинства, национальной гордости. Научные открытия могут способствовать закреплению за народом, их осуществившими, ментального стереотипа "передового", "культурного", "развитого" этноса (сегодня такие стереотипы вырабатываются, в частности, у украинцев относительно западных европейцев и американцев). Мировая слава ученого как бы экстраполируется на весь этнос: англичане гордятся Ч. Дарвином, французы - Р. Декартом, русские - Д. Менделеевым, поляки - Н. Коперником.
В-третьих, после того, как благодаря научному открытию эффективно решена актуальная практическая задача, сам алгоритм ее решения постепенно становится нормой. Многократно повторяясь, этот алгоритм получает ментальное закрепление, как например, стали очевидными положения математических аксиом.
Поэтому, несмотря на видимость полного отсутствия связи между этнической ментальностью и наукой, такая связь существует, хотя и в опосредованном виде, а названные формы взаимодействия характерны для всех, без исключения, элементов духовной сферы.
С противоположного от науки края шкалы располагаются те духовные образования, в которых внешний мир в большей степени отражается через призму субъективного опыта этнофора (искусство, религия, философия). Этническое окружение, в котором живет человек, "налагает неизгладимый отпечаток на его мировосприятие, дает ему определенные формы психических реакций и поведения, и эти особенности духовного оснащения обнаруживаются в коллективном сознании общественных групп и толп и в индивидуальном сознании выдающихся представителей... - в творчестве последних при всех неповторимых, уникальных особенностях проявляются те же черты ментальности, ибо всем людям, принадлежащим к данному обществу, культура предлагает общий умственный инструментарий, и уже от способностей и возможностей того или иного индивида зависит, в какой мере он им овладел" (5).
Здесь вполне уместно вернуться к затронутой и на время оставленной нами попытке определения ментальности через стиль. Этничность, присущая творению искусства, религиозной доктрине или философской концепции - это и есть стиль, в котором работает ее Автор. Очевидно, никто не станет оспаривать мнение, что искусство развивается благодаря стилям и через стили. "Обученный историк искусства, - отмечал Карл Манхейм, - всегда может сказать, предварительно не знакомый с тем или иным произведением, что "оно было написано в таком-то и таком-то году художником такой-то школы". Утверждение подобного рода не является домыслом, поскольку искусство действительно развивается "стилями", а в рамках отдельных стилей мы имеем дело с постепенными изменениями во времени, благодаря чему можем локализовать неизвестные до сих пор произведения искусства" (6).
Но точно такими же стилями развивается и человеческая мысль, и различные религиозные и философские концепции "можно различать благодаря различным способам использования отдельных образов и категорий мышления - и есть не что иное, как ментальные автоматизмы. Общее знакомство с ними дает возможность определять принадлежность "анонимных текстов" к определенным школам, направлениям, культурным традициям, этническим общностям не хуже, чем искусствовед "локализует" анонимную картину.
Если говорить о влиянии этнического менталитета на памятники религии, философии, морали, особенно в их ранних выражениях, то подобная реконструкция стилей мышления вполне возможна. Особые этнические "стили мировосприятия", запечатленные в теориях, концепциях, доктринах и т.д. отражают состояние "народного духа". Мы говорим: "античная диалектики", "немецкая классика", "русское православие", "конфуцианская мораль" - и эти фразы имеют вполне конкретное значение, точно так же как в искусстве особый смысл приобретают обороты: "китайская живопись", "русский портрет", "турецкая музыка", "украинская песня", "испанский танец" и проч.
Искусство и религия не случайно отнесены нами к числу самых "этничных" элементов духовной сферы, поскольку здесь в большей мере задействованы не только мыслительные, но и более низшие уровни структуры этнической ментальности, а именно - психоэнергетический и бессознательный. Для того чтобы художественный образ или религиозная догма были приняты этносом, они должны вписаться в ментальность вплоть до ритма чередования их структурных компонентов, вплоть до архетипического соответствия. В принципе, можно согласиться с мнением К.Г. Юнга о том, что вся история мировых религий есть поиск соответствующей архетипам идеи Бога. "Боги Эллады и Рима погибли, - пишет он в работе "Об архетипах коллективного бессознательного", - а христианство осталось, ибо соответствовало имевшимся архитипическим образам" (7).
Вспомним отрывок из русской летописи о том, как киевский князь Владимир, выбирая религию для Руси, слушал доклад своих посланцев: "Ходили мы к болгарам, смотрели, как они молятся в мечети, и нет в них веселья, только печаль великая. Не добр закон их. И пришли мы к немцам и видели в храмах их различную службу, но красоты не видели никакой. И пришли мы в Греки, и ввели нас туда, где служат они богу своему, и не знали - на небе мы или на земле: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как рассказать об этом" (8). Едва ли можно одними рациональными способами обосновать причину, побудившую отдать приоритет православию. Скорее всего, как религия более зрелая, чем первобытное язычество, православие было способно эффективнее удовлетворять возросшие потребности в политико-правовой саморегуляции киево-русской общности. Вместе с тем, и после принятия христианства "в душе русского народа остался сильный природный элемент, связанный с необъятностью русской земли, с безграничностью русской равнины... Элемент природно-языческий вошел и в русское христианство..." (9)
"Под покровом религиозного сознания, - пишет А.Я. Гуревич, - будь то христианство или язычество, располагался мощный пласт архаических "исконных" стереотипов практического или интеллектуального "освоения мира", вряд ли поддающихся описанию как религиозные в строгом смысле слова" (10)
В этнической ментальности синкретно функционируют зачатки всех будущих форм общественного сознания, здесь осуществляется функция их первичного соотнесения и выработка целостной картины мира.
Определяя место философии в нашей шкале, нельзя не сделать предварительной оговорки, поскольку в ходе исторического развития данный элемент духовной сферы эволюционирует от типа мировоззрения к науке, не утрачивая, однако, при этом своей мировоззренческой функции. Естественно, что в зависимости от того, какое конкретное содержание вкладывать в понятие философия, зависит и то место, которое последняя займет на нашей шкале среди прочих духовных образований.
Исторически ставшие формы философии также выступают в качестве некой картины мира, но уже теоретически оформленной и упорядоченной. Дофилософские формы мировоззрения в большей мере детерминировались содержанием этнического менталитета, но последний существенно влиял на уникальность собственных и корректировал смысл заимствованных философских воззрений.
Именно этнически обусловленный стиль мировосприятия привел к тому, что индийская философия традиционно уходит от решения социальных проблем, указывая на необходимость индивидуального самосовершенствования; китайская же философия, напротив, все внимание сосредотачивает именно на вопросах социальной иерархии. Один из общих принципов конфуцианства - принцип "исправления имен" - нес, в первую очередь, этическую нагрузку, был призван ставить каждого на свое место в обществе в соответствии с занимаемым им положением: "государь должен быть государем, подданный - подданным, отец - отцом, сын - сыном" (11).
Греческая же философия, вплоть до софистов и Сократа, носила по - преимуществу натурфилософский характер, разрабатывая проблемы мироздания, занимаясь поисками первоначала всего сущего. Человек, согласно взглядам античных мыслителей, есть микрокосм, мерило всех вещей, то есть личность, а отнюдь не колесико в едином социально-государственном механизме. Накопленный опыт этнического общежития, таким образом, определял своеобразие философских концепций.
Но не только древняя философия испытала на себе давление ментальных стереотипов. Широко известно высказывание К.Маркса о том, что "различия французского и английского материализма соответствуют различию между этими нациями. Французы наделили английский материализм остроумием, плотью и кровью, красноречием. Они придали недостававшие ему темперамент и грацию" (12)
Материалистические идеи, пересекая Ла-Манш, как бы наряжаются в национальные мундиры Франции. Примечательно также то, что, перекочевывая затем в Америку (Т. Джефферсон, автор американской Декларации Независимости, вплоть до 1789 года жил в Париже и даже присутствовал при штурме Бастилии) материализм значительно растерял французскую пылкость и страстность, опять стал по-английски сухим и сдержанным.
Подобные трансформации можно наблюдать и в рамках марксистской философской традиции. Н.А. Бердяев в своей книге "Истоки и смысл русского коммунизма" отстаивает тезис о том, что марксизм не разрушал извечные основы русской ментальности, он наложился на созвучные ему идеи общинности, вселенской соборности, стремления к максимальной справедливости. Не случайно, прежде чем показать противоречивый симбиоз учения К.Маркса и русского этнического менталитета (в главе "Классический марксизм и русский марксизм"), он подробно останавливается на описании славянофильства и западничества, нигилизма, народничества, анархизма, "пророчеств русской литературы". "Более всего поразило учение Маркса о том, что социализм будет необходимым результатом объективного экономического развития, что он детерминирован самим развитием материальных производительных сил. Это было воспринято как надежда. Русские социалисты перестали себя чувствовать беспочвенными, висящими над бездной. Они почувствовали себя "научными", не утопическими, не мечтательными социалистами. "Научный социализм" стал предметом веры" (13).
В.И. Ленин в своих трудах отстаивал мысль, что социализм может быть построен в одной, отдельно взятой стране помимо развития капитализма и до образования многочисленного рабочего класса, то есть основное положение социальной философии марксизма подвергалось корректировке исходя из местных российских условий. "Марксизм был крушением русской интеллигенции, - писал Н.А. Бердяев, - был сознанием ее слабости. Это было не только изменением миросозерцания, но и изменением душевной структуры. Русский социализм делался менее эмоциональным и сентиментальным, более интеллектуально обоснованным и более жестким" (14)
Существуют ли более яркие примеры адаптации философской системы посредством этнического менталитета?
Наука, искусство, религия и философия относятся к числу элементов духовной сферы, имеющих ярко выраженную мировоззренческую функцию. Оставшиеся элементы - мораль, право, политика - направлены больше на регулирование общественных отношений, чем на создание "образа мира". По этим причинам взаимодействие их с этнической ментальностью носит как бы характер "обратной связи": здесь уже не ментальность определяет состояние элементов духовной сферы, а скорее, наоборот, политика, право и мораль детерминируют содержание ментальности.
Среди элементов этой регулирующей подгруппы мораль, на наш взгляд, более подвержена влиянию этнического менталитета, поскольку в ней закрепляется конкретный этнический опыт интерсубъективных отношений.
Подводя итоги сказанному, еще раз напомним, что здесь был затронут функциональный аспект ментальной проблематики, позволяющий выяснить, что представляет из себя этническая ментальность не "в - себе", не "для - себя", а "для - других", какую роль играет она в процессе саморазвертывания духовного феномена, какое место занимает в нем.
В поисках ответа на эти вопросы можно констатировать, во-первых, что этническая ментальность, отягощенная "психологической оснасткой" не может быть отнесена к полноправным духовным образованиям. Она представляет собой некий хаотический субстрат, неоформленное "информационное сырье", из которого затем черпают свое содержание религия и искусство, философия и мораль, а также - право и политика и даже, хотя и в меньшей степени, наука.
С каждой из элементов духовной сферы этническая ментальность взаимодействует по-разному, что зависит от множества факторов. Среди них - функциональная ориентация институировавшейся формы общественного сознания (мировоззренческая или регулирующая); ритмы изменений того или иного элемента: чем эти ритмы интенсивнее, тем меньше прослеживается связи с этнической ментальностью, поскольку, говоря словами Ле Гоффа, "ментальности - это темницы, в которые заключено время большой длительности" (15); наконец, важную роль играет соотношения идеологического и психологического уровней внутри самих элементов, о чем пойдет речь далее.
Во-вторых, содержание этнической ментальности доходит до высших этажей духовного производства в достаточно искаженном и изменившемся виде. Это содержание" растворяется" сначала в национальном характере, затем - в массовом сознании, в общественном мнении, в формах общественного сознания, доходя, наконец, до развитого институционального уровня духовного производства в формах архетипов, символов, ритмов, симпатий или антипатий и т.п.
В-третьих, менталитет обусловливает этнические представления о значимости одних элементов духовной сферы и отсутствии таковой у других. Можно сказать, что менталитет поддерживает иерархию форм общественного сознания и соответствующих им социальных институтов применительно к условиям конкретной этнической целостности.
В-четвертых, будучи, благодаря своему наследственному закреплению, устойчивой и консервативной, этническая ментальность позволяет этнической общности в определенной мере противостоять натиску со стороны иной, чуждой для ее носителей, идеологии.
Наконец, в-пятых, на уровне ментальности создается типичная для данного этнического образования "картина мира", этнический менталитет "является необходимым условием действительной творческой духовной работы, действительно энергичной, страстной и небесплодной духовной жизни. Но, как национальный, он представляет, во-первых, всегда определенный, особенный облик, недоступный никогда полному, совершенно точному подражанию того, кто им не проникнут, а только под него старается подделаться. Во-вторых же, проникая духовную жизнь и деятельность самосознающего существа..., (он) не может быть вполне бессознательным, но выражается именно в сознательном строе жизненных задач, в относительной оценке значения каждой из них в целом, то есть в целом воззрении человека на мир, себя и свое отношение к миру, в целом миросозерцании" (16).
Ментальность обобщает в "снятом виде" наличный духовный опыт этноса, что подразумевает некое историческое соответствие характеристик элементов духовной сферы специфике "нижних", более глубоких уровней этносоциальной системы. Данный тезис означает, что изучение этнической ментальности имеет не только познавательное, но и большое практическое значение, ибо игнорирование таким соответствием политиками, идеологами, служителями культа, обществоведами очень часто приводит к деструктивным последствиям.
_________________________________________________________________________________
1. Веселкин Е.А. Культурная антропология США: теория и действительность // Этнологическая наука за рубежом: проблемы, поиски, решения. - М.: Наука, 1991. - С. 100.
2. Манхейм К. Диагноз нашего времени. - М.: Юрист, 1994. - С.572.
3. Бромлей Ю.В., Подольный Р.Г. Создано человечеством. - М.: Политиздат, 1984. - С. 147.
4. Астафьев П.Е. Национальность и общечеловеческие задачи (К русской народной психологии) // Вопросы философии. - М., 1996. - N 12. - С. 89.
5. Гуревич А.Я. Уроки Люсьена Февра. - С. 520.
6. Манхейм К. Диагноз нашего времени. - М.: Юрист, 1994. - С.573.
7. Юнг К.Г. Архетип и символ. - М., 1991. - С. 215.
8. Рассказы начальной русской летописи. - М, 1966. - С. 69-70.
9. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. - М.: Наука, 1990. - С. 8.
10. Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. - М.: Искусство, 1990. - С. 48.
11. Лунь юе. Раздел Х╤╤.
12. Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. - Т. 2. - С. 144.
13. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. - М.: Наука, 1990. - С. 84.
14. Там же, с. 89.
15. Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. - М., 1992. - С. 368.
16. Астафьев П.Е. Национальность и общечеловеческие задачи (К русской народной психологии) // Вопросы философии. - М., 1996. - N 12. - С. 89-96.
Баглиева А. З.
к.и.н., зав. кафедрой Дагестанского ГПУ
Viperson
